Крыса

— Крысы первыми бегут с корабля. Ты знаешь об этом? Чужой хриплый и слегка гнусавый голос похож на воронье карканье. Илья чувствует, как его сердце пропускает удар, когда чужак говорит совсем рядом и, кажется, вот-вот начнет принюхиваться своим огромным носом, но проходит пара секунд, и вокруг остается лишь гнетущая, густая тишина, забивающая собой уши и мешающая свободно дышать. — Видишь ли, я не очень люблю тратить своё время попусту. Выходи сюда, крысеныш. Где бы ты ни прятался, я найду. Чем больше тянешь, тем больше… Вспышка на мгновение освещает коридор, за которым Илья внимательно наблюдает через щель между дверцами шкафа, гром заглушает оставшиеся слова и невнятное чертыхание. Ветер распахивает давно сломанную форточку на кухне, и это, кажется, шанс. Большеносый идет на шум. Илья не знает, подарили ему эту возможность Бог, Советская Власть или Судьба, но как только тяжелая поступь солдатских сапог отдаляется, он срывается с места, рывком пересекая пару метров от шкафа до выхода, открывает первую дверь, судорожно дергает за ручку второй и наваливается щуплым плечом, безуспешно колотясь о потрескавшуюся от старости бордовую обивку: опять заклинило! — Ну и куда ты пойдешь? Шаги возвращаются, гнусавое ликование уже за спиной, но Илья не смеет оборачиваться, продолжая дергать ручку, даже когда чужие крепкие пальцы зарываются в его волосы, до боли натягивая пряди с затылка. — Твоя мамаша не научила тебя не мешать взрослым, крысеныш? В глаза смотри! Всё происходит за считанные секунды. Дверной замок вдруг податливо щелкает, и в тот же момент чужие руки рывком разворачивают Илью, хватая за плечи. Пальцы цепкие, жесткие, и где-то на краю сознания всплывают изображения птичьих лап из учебника по окружающему миру. Кажется, сейчас лапа сожмется сильнее, вонзит свои когти сквозь потрепанную рубашку, но вместо того она вдруг отпускает и тянется к лицу, намереваясь схватить пальцами за щеки, грубо заставляя поднять голову. Илья знает этот жест: большеносый не первый, кто так делает. Правда, обычно они обращались так с мамой, а самому Илье оставляли подзатыльники, тумаки и — изредка — копейки на мороженое. Мама называла их друзьями отца. Илья предпочитал никак их не называть. Потому что сложно испытывать что-то к тому, у чего нет даже названия. Тем не менее, у большеносого прозвище появилось само. Появилось из глубин сознания, вписалось донельзя хорошо и наполнило голову пьянящей яростью, оттуда хлынувшей горячим потоком под кожей до самых кончиков пальцев. А ещё у большеносого была очень соленая кровь. Это Илья почувствовал, когда его зубы крепко вцепились в чужой палец, сжимаясь до приятного хруста под мягкой плотью, и тут же разжались: за мгновение до того, как на голову попытался обрушиться крупный, словно яблоки с соседского дерева, кулак. Большеносый отпрянул, откуда-то из-за двери послышался голос матери, до того наверняка снова обессиленно спавшей, забившись в угол вечно разобранной кровати. Заминки оказалось достаточно. Сплевывая на бегу наполненную металлическим привкусом слюну, Илья бросился вниз по лестнице, перескакивая через ступеньку-две и чудом не подворачивая себе ногу по пути. Откуда-то сзади послышался разъяренный рев, пришедший на смену самодовольному карканью, и это придало сил, потому что новая волна страха сплелась вдруг с очередным приступом непреодолимой злобы и повела по улицам ночного города, сквозь знакомые переулки и улицы. — Эй! Совсем что ли! Буквально на пару сантиметров разминувшись с внезапно вынырнувшей из-за угла машиной, Илья добежал до детской площадки и вдруг осел на землю, не дойдя до скамейки несколько шагов. Ярость испарилась в лучах вынырнувшей из-за туч луны, и его руки вдруг утратили ощущение пульсирующей энергии, наполнившись вместо того мелкой дрожью, охватывающей всё больше и больше, доходя, наконец, до зубов, выжимая из глаз слёзы, стискивая горло и выбивая из груди больше протяжный вой, чем крик, лишь отдаленно напоминающий рыдания. — Я не крыса, — шепчет Илья, стараясь вытереть слезы, но вместо того лишь размазывая по щекам налипший на руки песок. — Не крыса… Я не… Не… Он чувствует слишком много, и ключевое слово здесь «слишком». Наверное, так выглядит отчаяние, но в его возрасте мало кто задумывается о подобных вопросах. В его возрасте вообще мало кто задумывается. Он продолжает бежать спустя годы, даже когда бежать, кажется, не от кого. Он носится по полигонам, по корпусам, по госструктурам и даже по миру, и шепчет себе, что не крыса. Что не убегает. Что ему не от кого теперь уже убегать, кроме себя, а бежать от себя занятие слишком бесполезное для такого подающего надежды молодого человека. Черт возьми, пару раз он даже заставляет себя вернуться домой после задания… Правда, в дом не заходит. Теперь нельзя. Он ведь, вроде как, мертв давно. Во всяком случае, именно так написали матери, когда дела приняли слишком серьезный оборот. — Крысы первыми бегут с корабля. Ты знаешь об этом? — тихо интересуется он, когда Соло открывает черный выход, предчувствуя своим чувствительным чувством американского чутья что-то одному ему известное. Они тут ещё не закончили, но Наполеон качает головой и упирается, а Илья по опыту знает, что это всё не просто так. Знает, и всё же не двигается с места. Наполеон держит для него дверь и тоже ждет: не понятно только, чего. Их взгляды пересекаются, замирают на пару мгновений, и краем глаза Курякин улавливает, как уголки губ Соло вдруг приподнимаются, обозначая снисходительную улыбку, заставляя Илью насторожиться сильнее. — Крысы, значит, — с легким акцентом выдыхает Наполеон, слегка склоняя голову на бок. — А мы, Илья… Мы с нашей работой кто?