Раскаяние...

      Дождь косыми струями хлестал землю, взрыхляя почву и выкорчевывая молодые побеги. Завеса воды была настолько плотной, что не было видно ничего дальше собственного носа, а нормальные люди давно сидели дома, потягивая горячий чаёк, и занимаясь своими делами. В это время и на кладбище было пусто, охранник сидел в своей будке, зябко ёжась при особенно сильных порывах ветра, изредка он делал большой глоток из серой потёртой фляжки, морщась и резко выдыхая. Любые, даже самые отчаянные родственники оплакивали свои потери дома, а тела смирно дожидались в морге хорошей погоды для захоронения, хотя есть сомнения, что им было какое-то дело до этого, но люди любят комфорт. Около трёх надгробных плит, сверкающих белизной сквозь завесу дождя, виднелась сгорбленная спина, казалось, только самое отчаянное горе может так изломать человека, что он будет, не обращая внимания на грязь и хлёсткие струи дождя, лежать на земле перед могилой. Некогда белая толстовка из-за воды потемнела и, казалась черной, капли безжалостно молотили по спине, не оставляя ни миллиметра сухой ткани. Спина тряслась, видимо, в такт рыданиям. И вот его голова поднялась и насквозь мокрый капюшон медленно сполз вниз. Густые чёрные волосы облепили всё лицо, но он резко встряхнулся, откидывая мокрые слипшиеся пряди назад. Блик луны пробрался сквозь завесу дождя, резко освещая лицо. Буквально на миг стали видны жуткие разорванные раны с проблесками белых зубов и розовых десен, поднявшиеся вверх по скулам и выглядящие как улыбка. Куски кожи, которые когда-то были щеками, висели ненужной мишурой с рваными кривыми краями, безумные глаза с суженными зрачками и почерневшими, кое-где выступающими кусками кожи около глаз вместо век. Из-за этого сами глаза казались впавшими внутрь черепа и неестественно большими, кожа, будто покрашенная ярко-белой краской, именно такой, которую продают для покраски стен в строительных магазинах, в некоторых местах шелушилась. Лицо парня было страшно искажено и изуродовано, и было невозможно понять, улыбается он или расстроен, улыбка слишком сильно меняла настоящие эмоции, подменяя их другими. Его зрачки бешено метались от одной могилы к другой, как будто ища одобрения, какого-то знака, знака, что он прощён. — Простите… — губы парня прошептали это слово с мучительной виной, с тяжёлым раскаянием. Его голос был хриплый, усталый, и какой-то болезненно надломленный. Он встал, продолжая игнорировать непогоду, которая, казалось, разбушевалась ещё сильнее, стеная и воя, ветер переносил струи дождя в воздухе, превращая их в ледяные плети. Спереди толстовка была в грязи, включая рукава, но это точно не волновало парня, его белые дрожащие пальцы дернулись к одному из надгробий робко, как будто, спрашивая разрешение, но тут же отдернулись, даже не коснувшись. Он снова резко упал на колени, нервно трясясь и раздраженно утирая лицо, задев при этом розовевшую в глубине раны десну. — Простите…пожалуйста, — он наклонился, сжимаясь, будто в ожидании удара. Лью — одно из имён на надгробии, горело контрастно чёрным в сравнении с белым камнем. Раздался голос в голове парня, злобный, раздраженный слабостью: «Это они виноваты! Они! Они не считали тебя красивым! Не любили тебя!» — ЗАТКНИСЬ! — страшно закричал парень, вскакивая с колен и взрывая мокрую землю руками, — ЭТО ВСЁ ТЫ! ОНИ БЫЛИ НЕ ВИНОВАТЫ! ДАЙ МНЕ, НАКОНЕЦ, ОПЛАКАТЬ СЕМЬЮ! Охранник вздрогнул, услышав нечеловеческий крик где-то на кладбище, но мысль, что в такую дождливую пору всякое может померещиться, надежно закрепилась в его голове с ещё одним большим глотком из фляжки. Парень охрип, но голос в голове затих, безумие как будто затаилось, выжидая своего часа, чтобы прийти с новыми силами. У него было не так много времени. Он подошёл к одной из могил, любовно проводя по ней пальцами и резко прижимаясь щекой к белому камню. — Лью, я не хотел, правда. Прости меня, — прошептал парень, чувствуя, что в глазах набухают слёзы. Из-за сожжённых век плач приносил невыносимую выжигающую боль, но парень плакал, плакал долго, отчаянно, скуля и прося прощение, а потом просто устало прижимался головой к холодному надгробию. — Прости меня, братик. Прости, — без остановки шептали его белые губы из-за ран, заканчивающиеся где-то в районе начала скул. Вдруг он надолго замолчал, а потом его как будто прорвало. — Помнишь, как ты учил меня играть в футбол? Я всё время огрызался и бесился, ты меня за шиворот из комнаты вытаскивал, — парень горько улыбнулся, раны на его лице ещё сильнее исказились, — Я тогда сказал, что убью тебя когда-нибудь. Помнишь? Помнишь? — парень нервно дернулся ещё ближе к надгробию, с какой-то безумной надеждой исследуя камень глазами, как будто мог получить ответ. — А я ведь и убил, — после этой фразы он зашёлся в безумном смехе, хохотал без остановки, задыхаясь и хрипя, но резко его смех перешёл в плач, надрывный, горький, казалось, выжигающий душу. Если бы кто-то сейчас находился поблизости, он бы понял, что душа этого человека изранена, истерзана и измучена, что он не может освободиться от груза боли и даже слезы тут уже не помогут. — Мам, пап, я же был всего лишь ребёнком, — он обратился к двум другим надгробиям, его голос жалко дрогнул, и он снова разразился в рыданиях, которые раздирали его раздраженные глаза. Омертвевшая плоть никак не среагировала на раздражение, оставаясь такой же болезненно белой, а к боли он давно привык. — Что же я наделал… — прошептал парень, сжимаясь в жалкий комок и запуская пальцы в свои волосы, в этот момент он выглядел маленьким и потерянным мальчиком. — Надеюсь, я увижусь с вами, хотя бы на секунду, — горе превращало и так изуродованное лицо в нечеловеческую маску, выделяя вырезанную улыбку, делая её ещё более искусственной и ненастоящей. Историей скрыто, сколько он провёл времени, съежившийся под гнетом своего горя, утирая слёзы, стекающие между кусками омертвевшей кожи и шепча извинения, но начинало светлеть. Парень в последний раз провёл рукой по надгробиям, другой вытирая с лица дождь вперемешку со слезами. — Скоро я буду с вами, если позволите, — тихо и горько, но с какой-то тайной радостью прошептал парень и натянул капюшон. Дождь уже кончился, и на кладбище начинало стремительно светлеть, правда, появившийся после ненастья туман сильно осложнял обзор, оседая на могилах и укрывая их. Охранник вышел из будки, устало потянувшись, и замер, увидев силуэт в белом капюшоне, идущий в сторону леса, мужчина протер глаза, и силуэт тут же пропал. «Всякое ведь может показаться» — подумал он, — «видимо, последний глоток был лишним». Охранник зевнул, вернувшись обратно в домик, на мгновение поёжившись от зябкого ветра; в окне мелькнула зловещая уродливая улыбка, белый капюшон. Время вышло. Жуткий крик, наполненный безумной болью, вспугнул ворон, сидящих на деревьях, и разорвал тишину на клочки, только туман продолжил спокойно укутывать надгробия в светлое покрывало. Около трёх могил, казалось, стоят три призрачных силуэта: мужчины, женщины и парня с каштановыми волосами. Но ведь в такую погоду многое может показаться, правда…