Все было хорошо

      Когда Донхёку тринадцать, ему кажется, что перед ним целая вечность. Время тянется почти мучительно медленно, но дает шанс разобраться с собственными делами и желаниями.        В тринадцать Донхёку не нужно многое – он хочет дебютировать, стать известным, выпустить сольный альбом и подружиться с Марком Ли. Последнее он записывает в старом блокноте маленькими буквами, чувствуя, как лицо горит от смущения, а потом перечеркивает с десяток раз, пока текст не становится нечитаемым. Это мера предосторожности – Марк никогда не лезет в его вещи (Марк, вообще-то, старательно его сторонится), но Донхёку все равно кажется, что он повсюду. В его голове точно.        В отместку за количество места, которое Марк занимает в его мыслях, Донхёк всеми силами пытается занять все личное пространство Марка в реальной жизни. Это балансирует на грани глупых шуток и уколов, а потом спешных извинений – Марк всегда принимает их с сомнением, но Донхёк смотрит на него самыми честными в мире глазами и, конечно же, не меняется.        Они привыкают друг к другу, пока дни сменяются неделями, месяцами и годами, а люди вокруг толком не задерживаются. Донхёк с запоздалым удивлением отмечает – они понимают друг друга лучше кого-то еще. Мстить Марку за занятое в голове место совсем не хочется, когда он утыкается Донхёку в плечо после очередной практики.        – Может, к черту его, а? Я устал, – он выдыхает это со всей серьезностью, но Донхёк не верит ни на секунду. Кто угодно другой мог бы так сказать, мог бы на следующий день собрать вещи и уйти из компании – к черту все это, зачем мучиться? Но они двое? Никогда.        – Отдохнешь и завтра все будет в норме, – Донхёк гладит Марка по волосам и говорит непривычно мягко, спокойно, без желания разозлить и задеть. Это неозвученное соглашение – белый флаг для каждого момента, когда один из них не выдерживает, когда все ощущается чуть более серьезным, чем им обоим хочется думать. – Если ты уйдешь, кто со мной дебютирует?        Марк смеется – таких, как они двое, целая компания. Может быть, даже больше (точно больше, ведь в Сеуле каждый третий хочет стать трейни, а каждый четвертый уже был на прослушивании, пока каждый пятый подписывает контракт). Донхёк убеждает их обоих, что других таких просто нет. Марк смеется еще сильнее и качает головой. Но он все равно решает остаться, Донхёк принимает это на свой счет.        Три года проходят также быстро, как и взмах ресниц. Каждый второй день похож на первый, каждый первый – точная копия самого себя неделю назад. Донхёк путается в этих хитросплетениях и только иногда обнаруживает, что из зеркала на него смотрит кто-то другой – кто-то старше и тверже, зеркала его пока не пугают. Спустя еще десять лет Донхёк смотрит на свои же фото и понимает – ни о какой твердости речи и не шло.         Но в шестнадцать они с Марком все равно друзья. Вообще-то, даже намного раньше, но именно в шестнадцать Донхёк понимает, что это совсем другое и что записанное “подружиться с Марком Ли” в блокноте три года назад и правда стоило зачеркнуть, заменить на что-то вроде “встречаться с Марком Ли” или хотя бы “поцеловать Марка Ли”. Донхёк не находит блокнот и не переписывает ничего, но не может перестать об этом думать. Это не так легко, когда Марк за эти годы становится только ближе – они друг для друга стабильная постоянная, даже раздражение читается как что-то мягкое, заботливое и глубоко личное. Донхёк старается отмахиваться от этих чувств – у него нет на это времени, оно внезапно начинает ощущаться совсем иначе.        Они с Марком дебютируют – вместе, как и хотели, но никогда не озвучивали. И все складывается замечательно, потому что Донхёк не ошибается во всем остальном в своем блокноте – он хочет именного этого, ему нравится на сцене, все труды разом окупаются и поначалу даже плевать на деньги, пока он слышит крики фанатов, видит вспышки камер. Они справились, они там, где должны были оказаться, всю жизнь шли именно к этому.        От ощущений захватывает дух. От осознания, что работать придется еще усерднее, в страхе сжимается сердце.        Когда они начинают отдаляться, Донхёку уже восемнадцать. Все прошлые мысли и симпатии кажутся чем-то ужасно глупым – как это вообще возможно, это же Марк. Донхёк думает, что для это секундная слабость, ведь все проходит также быстро, как появляется. Он старается не думать о том, что топит все чувства под бесконечными попытками стать лучше. Каждый раз, когда у него получается достигнуть того самого “лучше”, выходит, что есть еще что-то.        Иногда Донхёку хочется, чтобы у этого был какой-то потолок, чтобы можно было упереться в него и смотреть на всех остальных с самой вершины.        – Ты и так забрался довольно высоко, – отмечает Марк. Они в студии, и по его лицу Донхёк видит, что Марк его понимает. Им девятнадцать, Донхёк куда охотнее отзывается на “Хэчан”, у него очередная запись после полуночи, потому что не спится, тревожно, нужно доработать, завтра выходной, он понятия не имеет – нужное подчеркнуть и обвести красным цветом. Они с Марком говорят вот так впервые за много месяцев. – Не боишься, что будет больно падать?        Марк подмигивает, пытается его приободрить, но Донхёк просто смотрит в ответ – ни осуждения, ни намека на смех. Правда в том, что он боится. у него в голове миллион мыслей, и Марк внезапно кажется последним человеком, с которым Донхёк готов ими поделиться, потому что он не в порядке, он устал и он бесконечно счастлив, но его тошнит от самого себя и он так горд тем, что смог не сдаться, ему нужно немного времени, но он хочет, чтобы все скорее закончилось, окружающие его люди утопают в тех же проблемах, но так и не оказываются способны его понять.        – Конечно, переживаю за свое идеальное лицо, – Донхёк хмыкает. Он корчит одну из тех гримас, что раздражали Марка раньше, но теперь их встречает теплая улыбка. Это бесит, потому что нет, Донхёк хочет, чтобы было, как раньше, чтобы он был особенным, чтобы только они двое против всего мира и против друг друга тоже, чтобы не было никакого они рядом и это само собой разумеется. На самом деле, Донхёк понятия не имеет, чего хочет, но он точно знает, что не получает этого. – Кто еще будет отвлекать от тебя внимание, если не я?        Марк смеется. Донхёк выдыхает.        Донхёк находит новые причины волноваться. Они работают замечательно – для его нервной системы, для его карьеры, для его уверенности в себе и сна по ночам. Он листает страницы в соцсетях, ночами зачитывается комментариями, которые с самого начала тренировок им советовали никогда не открывать. Донхёк находит разное. Он выскочка, раздражает, слишком громкий, его слишком много, голос не тот, лицо тоже, шутки тупые, он задевает окружающих, он совсем тупой, он невыносимый, он мешает, он повсюду, он надоел, но ох.        В двадцать Донхёк знает тысячу и один способ избежать собственного отражения. Он слишком устал для того, чтобы с ним столкнуться. Он справляется со всем замечательно, но всегда можно еще немного. Донхёк знает. Он пытается. За всем этим Марк так и остается рядом, а еще неожиданно оказывается идеальным. Таким, каким Донхёку хочется стать. В голове путаются мысли – он слишком хорошо знает, что в первую очередь с Марком он хочет быть.        Быть им – что-то новое. Донхёк чувствует это как что-то ужасно горькое.        Пропасть растет. Марк куда охотнее говорит с Джонни и с кем-то еще из хёнов, Донхёка под свое крыло готов забрать каждый второй – его любят, и это даже греет. Но Марк все равно где-то далеко и одновременно ближе некуда – у них почти не бывает раздельного расписания. Это смешно, как можно находиться в комнате с человеком, до которого не дотянешься и за миллион световых лет? Донхёк думает, что это его вина.        Он сосредотачивается на себе – это требование их работы. Если ты не знаешь, в какой момент тебе нужно сделать шаг назад и попросить о помощи, вряд ли кто-то другой догадается вовремя. Сломаешься – упустишь момент. Вернуться назад уже нереально. Донхёк наблюдает за Джемином – тот делает нереальное, возвращается после отсутствия, справляется с тем, чтобы остаться частью команды, которая могла бы функционировать без него. По Джемину не слишком заметно, что ему пришлось сделать что-то подобное. С легкой завистью Донхёк отмечает – у Джемина есть Джено. Они близки.        – Как думаешь, – Донхёк начинает тоном, которым обычно говорит какие-то глупости. Марк не поворачивает голову в его сторону, но слегка напрягается – он всегда делает так, пытаясь прислушаться, – если бы я сейчас взял перерыв на какой-нибудь год, обо мне бы забыли сразу?        – О тебе бы никто не забыл, – Марк отвечает почти мгновенно, теперь его глаза на Донхёке, шутливый тон не помогает понизить градус серьезности. Марк все еще знает его лучше, чем кто-либо еще. – И на какой перерыв ты собираешься уйти? Оставить меня одного?        Марк пытается шутить, но у него всегда выходит плохо, если он волнуется. Донхёк отмечает это с противным теплом в груди – волнение Марка должно заботить его в последнюю очередь.        – У нас совсем скоро выходные, знаешь? – он напоминает после недолгого молчания. Донхёк только пожимает плечами. На диване в студии неудобно, холодно и тесно, а Марк делает еще хуже, заставляя подвинуться. Донхёк возмущается, но дает притянуть себя ближе и даже обнять – это редкий случай, когда Марк касается его и дает коснуться в ответ. Донхёк старается не принимать ничего из этого на свой счет. – Все в порядке. Ты справляешься так хорошо, ты умница. И ты нужен группе, знаешь? Нет никого, кто мог бы тебя заменить, никогда не будет того, кто мог бы тебя заменить. К тому же, ты уже успел со мной дебютировать, думаешь, на этом все заканчивается?        Донхёк тихо смеется. Марк осторожно укачивает их обоих, уткнувшись губами Донхёку в макушку. Может быть, это правда помогает, и в этом нет никакого смысла. Это точно не разговоры, которые получаются у Джено с Джемином, это не что-то такое, что Донхёк однажды слышал у самого Марка с Джонни, но это что-то особенное, то самое, которое хочется сохранить. За сомнениями, попытками утонуть в работе и чувством собственной важности, бесполезности, нужности так и не выходит окончательно отказаться от Марка от глупых записей в блокноте. Донхёк это принимает.        За кулисами происходят его первые отношения, впервые всерьез разбитое сердце, и Марк снова рядом, а вместе с ним еще и Ренджун, и Доён, и с десяток сопливых песен о первой любви. Донхёк думает, что свет не сошелся клином на как-его-там-вообще, а Марк шепчет успокаивающее “я так понимаю”. Донхёку хочется ответить: “с какой вообще стати?”        Марк не должен его понимать. Это отвлекает от разбитого сердца, от ощущения собственной никчемности и усталости. Они вдвоем разговаривают всю ночь, Донхёк все же успевает несколько раз заплакать, а Марк делится парой сомнительных деталей.        Все постепенно превращается в хорошо знакомую и понятную рутину. Донхёк не застревает в цикле обыденности – этого ему никогда не позволят, но учится справляться со всем по накатанной. Он знает, за что лучше браться с самого начала, в какой момент попросить помощи и что лучше просто игнорировать. Его чувства к Марку в этом списке занимают особенную категорию. Они успокаивают, потому что Марк рядом, потому что они друг друга ценят и доверяют, ни с кем другим так не выходит, они просто знают. Но еще иногда они делают в миллион раз хуже, потому что Донхёк думает, что хотел бы коснуться иначе, что затянувшиеся объятия должны заканчиваться поцелуями, что бесконечные смс от знакомых и не очень в их телефонах не должны так сильно нервировать, что у Марка, наверное, лучшие в мире губы для поцелуев, что можно было бы сгореть со стыда, узнай кто-то о том, что Донхёку иногда снится.        В конце концов, Донхёк учится справляться и с этим тоже. Марк помогает – это до болезненного иронично. Он объясняет, как лучше подходить к написанию текста, выражать свои мысли достаточно прямо и четко, чтобы никто не подумал, что это о ком-то знакомом – если Марк и догадывается, то не подает виду. Донхёк слушает, запоминает и старается сделать так, чтобы не пришлось просить снова. Ему кажется, будто на этот раз он сам вручает Марку в руки свой старый блокнот, раз он отказывается влезать в вещи Донхёка самостоятельно.        Иногда Донхёк ловит себя на мысли, что ему стоит признаться. Просто сказать невзначай, что знаешь, ты для меня особенный, мы ближе, чем кто-либо еще в этом мире, даже когда мне кажется, что мы друг друга совсем не знаем, ты так много для меня значишь, ты так долго со мной рядом, я тебя, кажется, безумно люблю.        Донхёк откладывает это на потом. Ему кажется, что всегда будет момент получше.        Когда ему все еще двадцать пять, Марк делится планами.        – Я бы хотел уйти, – он говорит это буднично за завтраком в какой-то унылый вторник. Донхёк с пугающим даже его самого спокойствием цепляет кончиками пальцев тост на тарелке – годы в соцсетях не прошли даром, перед глазами будто мелькают точные цифры. Сначала в калории, а после в минуты тренировки. – Знаешь, не подписывать контракт снова.        – Ну да, – Донхёк кивает с сомнением. Он отмахивается от цифр и поднимает тост уже более уверенно, Марк смотрит на него с одобрением. Иногда Донхёку обидно из-за того, как много Марк знает – не выйдет изображать непоколебимого, сильного и решительного. Может быть, с кем-то другим? Кто не видел, как он боится подходить с низкокалорийному завтраку или плакал от усталости. – Сегодня первое апреля?        – Сегодня пятнадцатое сентября, – вздыхает Марк. Он все еще серьезен, Донхёк хмурится. – Я правда имею это в виду. Я хотел бы… Не знаю. Быть свободнее. Делать, что мне нравится. Я могу теперь, когда мы… Мы уже сделали то, что хотели. Можем принимать решения самостоятельно. Я бы хотел просто…        Марк замолкает, а Донхёк не может найти в своей памяти другого такого момента, где он бы не мог найти подходящие слова. У них это впервые, и Донхёк со всей ясностью в этот момент видит, насколько сильно Марк устал и как тяжело ему дается каждое слово.        – Ты бы хотел делать то, что ты любишь, – Донхёк кивает. Он накрывает ладонь Марка рукой и сжимает его пальцы. В груди бешено колотится сердце, а в висках будто стучит бесконечное “скажискажискажискажискажи”. Он говорит, но совсем не то, что хотел бы, потому что сейчас не время и не место тоже, потому что Марк, который так редко говорит искренне и открыто, заслуживает понимания или хотя бы попытки к нему прислушаться, а не спешного признания в чужих застоявшихся чувствах. – На своих условиях, в своем темпе и так, как ты это видишь правильным. Ты этого заслуживаешь.        Лицо Марка светлеет. Донхёк выдыхает. Снова.        Спустя несколько месяцев, когда Донхёку уже двадцать шесть, когда до истечения контракта всего два месяца с лишним, он смотрит на себя в зеркало. Он уставший, но ему больше не страшно. Он справляется, достигает поставленных целей, игнорирует осуждающие взгляды и голоса, знает, в чем действительно хорош и над чем стоит поработать. Все замечательно. Все в порядке.        Когда Донхёку двадцать шесть, за его плечами целая вечность и в ней не находится правильного момента, чтобы сказать Марку про список в старом блокноте, про ошибку в пункте “подружиться с Марком Ли” и про чувства. Они становятся постоянными, как и присутствие Марка, на долгие-долгие десять лет. И теперь Донхёку интересно, уйдут ли они также легко, как и сам Марк.