Упрямый и еще упрямее

− Вечно тебя лечить нужно, − ворчит Джин. − Почему ты такой буйный? – возмущается Джин. − Ты хоть раз можешь проявить ко мне уважение, я старше, − а сейчас Джин в ярости. Эти три эмоции сопровождают его на пути принятия мелкого шкета в их и так большой компании уже на протяжении двух лет. Чонгук был самым младшим, самым задиристым, самым эгоистичным и упрямым, самым драчливым и самым ненормальным ребенком в мире. Он мог часами изводить Джина и испытывать его терпение, забирать его еду и разговаривать с ним неформально, щипать, пихать, толкать и даже драться с ним будто был только для этого и рожден. Джин не понимает, чем такое заслужил. Господи, на кой ты послал им Чонгука? На кой черт он вообще прибился к ним, к кучке студентов? Выпускник старшей школы, а выглядел так, будто сбежал из подвала. Чумазый, в разорванной школьной форме, побитый, но ужасно гордый собой. Наверное, поэтому они его и пожалели. Да, вспоминает Джин, и естественно первый, кто жалел, был он. До сих пор помнит, как в тот роковой день сам подписал себе приговор. Сам позвал с ними ошиваться по кафешкам, сам привел в божеский вид, сам ведь втащил его в их компанию. А спустя год он присоединился к ним и разделил студенческую жизнь, прочно влился в их коллектив и когда его полюбили все, он разлюбил Джина. Или возненавидел? Джин еще не разобрался. Еще чуть-чуть и это он его возненавидит: вечное хамство, присвоение себе его еды и даже вещей, выбивало Джина из колеи. Но Джин знает, что преувеличивает и ни за что не сможет разлюбить этого молокососа. Даже если он внаглую забирает его вещи себе и гуляет по кампусу в них как самый бесстрашный молокосос в мире. А еще с некоторых пор Чонгук стал приходить избитый вдоль и поперек. Он смотрит своими невозможными темными глазами, прожигает взглядом и хмыкает, уходит от прикосновений, не дает заботиться о себе. Джина колотит от желания поколотить Чонгука. Но тот сдерживается и говорит ему: − Осторожней. − Прекрати. − Будь благоразумным. − Я боюсь за тебя, не делай так больше. А Чонгук смотрит и смотрит на него, так долго и пристально, что воздух в глотке застревает и тяжело дышать от напряжения, витающего в воздухе. И однажды Гук начинает отвечать ему: − Сам осторожней. − Прекрати ты. − Я и так благоразумный. − Отвали. И Джина просто разрывает от обиды и злости, желчью поднимающейся к самой глотке и хочется кольнуть больнее, чем кольнули его, а потом оставить ублюдка одного. Джин вдыхает, задерживает дыхание. Закрывает глаза, отходит. И выдыхает. Протяжно, устало. Выдыхает так, будто ему тяжело. Будто груз давит к земле. Джин понимает, что Чонгук не ублюдок. Он всё еще мальчишка. Вредный, своенравный. У него свой способ защищать дорогих ему людей. И то, что его отталкивают – всего лишь следствие этой защиты. Но от чего? Джин ловит себя на противоречивых чувствах. Он и хочет узнать и одновременно, так обидно, что всякое желание обрубает что-то узнавать. Но раз Джину не обрубило желание оправдывать действия Чонгука, то и желание всё узнать не уйдет. И, естественно, не ушло. Джин абсолютно точно не был готов к разговору, который подслушал. К разговору Гука и какого-то парня. − … получается так. И что, каждому будешь морду чистить? − Уж поверь, − усмехается Чонгук нехорошо и Джин уже ловит плохое предчувствие в перевернувшемся от страха желудке, − Каждому отобью всякое желание даже думать о нём. − Что, забьешь до потери сознания для устрашения? − Если понадобиться, забью, − и да, Джин точно знал по голосу Чонгука, что это напускное, но от серьезности их разговора тряслись руки от волнения. − Тогда забей, − парень смеется, − Ты не представляешь, я не знал, что даже думать о Джинни запрещено− − Заткнись, мразь, не смей произносить его имя так− − Хорошо, − парень настойчиво перебивает его, повышает голос, − что оповестил, а то я каждый день безнаказанно думал о его губах на моем члене. − Я тебе сейчас все важные органы порву, − Чонгук вдруг заговорил опасно низким голосом. − Ты-то? Что, отделал нескольких парней, неуязвимым сделался? – ощетинивается парень в ответ. − Хочешь проверить? − Я тебя так проверю, встать не сможешь… И Джин не стал ждать, когда услышит жуткие звуки ломающихся костей и носов, выбежал из своего убежища. Он увидел, как эти двое возятся на полу, абсолютно одичавшие и размахивают кулаками, шипя сквозь зубы. Джин несется к ним, налетает на незнакомого парня и бьет со всей дури ногой по ребрам. Парень с болезненным воем складывается пополам. − Это тебе за фантазии, − хрипит Джин, чувствуя на себе темный взгляд тяжело дышавшего Чонгука, − Эй, ты, слышишь? Только посмей спровоцировать его еще раз, я сам от тебя мокрого места не оставлю. И Джину всё равно, услышали его или нет, он хватает Гука под локоть и ведет за собой, абсолютно оглушенный и дрожащий от волнения за мелкого. Чонгук ожидаемо вырывается, но Джин стискивает его локоть до боли стальной хваткой и ведет в свою комнату в общежитии. Когда Чонгук успешно затащен в комнату и дверь закрыта, Джин пользуется моментом и в отсутствие соседа позволяет себе повысить голос: − Ну и кого ты из себя строишь? Чонгук молчит, садится на кровать Джина и вдруг заваливается на неё спиной. Хорошо хоть не с ногами. − Маленькая катастрофа, − сквозь зубы ругается Джин и идет за аптечкой. На Чонгуке почти нет новых ран. Зато старые еще не зажили. Когда Джин опускается рядом, тот вдруг спрашивает: − Кто право тебе дал подслушивать? − Кто тебе дал право играть в моего защитника? – взрывается Джин, − Какого черта ты лезешь к ним? Думаешь, я сам с ними не справлюсь? Вот каким ты меня выставляешь, никчемной наседкой, не способной отшить какого-то сопляка? − Ну почему, меня ты отлично отшиваешь, − зло отвечает тот, снова прожигая дыру в Джине своими темными глазами, − А эти ублюдки тебе не по зубам. − Господи, − тяжело выдыхает Джин, отбрасывая аптечку в ноги Гуку, и закрывает лицо руками, − Что ты несешь? − Ничего, − Джин уловил перемену в его настроении и напрягся, − Я для тебя, похоже, обуза. И Чонгук садится на кровати, хочет встать, и Джин точно знает, уйти, хлопнув дверью. Но Джин не идиот, и больше не позволит Чонгуку сбегать от проблем. Всё нужно решать по мере поступления. − Стоять, − бросает Джин и останавливает Чонгука за руку, принуждая снова сесть. Он дергает его на кровать и стискивает в объятьях. − Отпусти, − Чонгук пытается выбраться, но Джин валится на него и прижимает к кровати, утыкаясь головой ему в грудь. − Мне надоело, Гуки, − Джин бормочет в его толстовку, но точно знает и то, что Чонгук его прекрасно слышит, − Просто расскажи обо всём, что тебя гложет. Расскажи, что я делаю не так. Расскажи всё и станет легче. Чонгук замолкает, перестает дергаться. Джин слышит его сердцебиение, такое учащенное, такое громкое. Он слышит, как тот тяжело дышит, но потихоньку успокаивается. Джин решается заговорить снова. − Ты можешь приходить ко мне когда угодно. Давай просто разговаривать. Или я могу прийти к тебе, когда захочешь. − А раньше тебе до меня не было дела, − Чонгук вдруг расслабляется под ним, устраивается поудобнее и фыркает. − Чего? Когда это? − Да всегда это. С кем угодно проводишь время, но не со мной. − Неблагодарный ребенок, ты забыл, что это я тебя буквально втащил в нашу компанию, естественно у меня есть до тебя дело! − Раньше было, сейчас нет, − Чонгук снова раздражен, − И я уже не ребенок. − А ведешь себя как самый настоящий ребе− Джина внезапно прижали к себе так близко и тесно, что слова застряли в горле. − Я не ребенок, − прошептал Чонгук ему в самое ухо. И Джина прошибло мурашками от осознания. Он так ясно ощутил горячее тело в своих руках, сильное, мужское тело. Он чувствует, как тугой узел возбуждения греет низ живота и стягивает томной волной желание задрожать, прогнуться и подставиться под тонкие насмешливые губы. Уши горят, и всё лицо ощутимо пылает. Он обнимает, прижимая к кровати не младшего брата, как успел привыкнуть думать, а парня. В своей кровати. В полумраке своей пустой комнаты. Кажется, даже шея покраснела, а в ушах собственное сердцебиение и интимная обволакивающая тишина. Теперь пришла очередь Джина вырываться. Только вот кто ему даст? − Ты сам сказал тебе всё рассказать, − усмехнулся Чонгук, пресекая попытки бегства, − так лежи и слушай. Джин пытается успокоиться и вслушивается в тихий голос парня.

***

Всё оказалось проще простого – Чонгук просто эгоистичный и самовлюбленный засранец, который хочет к себе больше внимания. Ну, или, как сказал сам Чонгук: − Просто ты отдалился и мне обидно. Обида на обиде обидой погоняет. Сплошной порочный круг. Джин, всё еще закрывающий в себе все свои потаенные вырвавшееся желания в тот день во время объятий, заверил за ними обещание – приходить друг к другу чаще. Вот только Чонгук всегда приходил первым. То есть, он просто всегда приходил к Джину в комнату вообще без причин и сомнений, нагло оккупируя его кровать. Его стало так много, что это было невозможно – он был везде. Если Джин уходил в магазин, ему тут же присылались селфи на его же кровати, если был на парах, то селфи в собственной кровати, а если Джин был в комнате, это недоразумение висло на нём часами. Чонгук мог обнять со спины и положить свой подбородок Джину на плечо, мог прильнуть к груди, сползти на колени и крепко обвить Джина. Он легко ложился на него сверху, легко прикасался к его волосам, вечно что-то поправляя, проводил неожиданно сильной рукой по коленке, сжимал бедро. Чонгук стал прикасаться так, как Джин никому не позволял это делать. Джин бы остановил, обязательно остановил поганца, если бы хотел. Но млел. Млел от теплого и разморенного тела рядом, когда Чонгук наглел и спал у него в комнате, даже если сосед ворчал и выгонял его. Чонгук прижимался, дышал в шею и мягко гладил талию Джина, проскальзывал рукой под резинки пижамных штанов и прикасался, прикасался, прикасался, пока Джина не выворачивало дугой от наглаживаний и током не прошибало. Джин хватал его руку и отводил от своего тела, но Чонгук дышал в шею прерывисто и горячо, касаясь влажными губами дрожащего кадыка старшего, касался всё сильнее, проталкивая коленку между его ног и толкаясь, сжимая Джина в руках и выстанывая в шею тихо. Джин не мог сопротивляться и только ночью, отговаривая себя от мыслей, что это неправильно, давал Чонгуку то, чего он добивался. Просто потому что если он отвернется от него, будет еще хуже. Когда он отвернулся от него однажды, то сразу ощутил, как делать с Гуком не надо. Гук действительно не ребенок, он дает это в полной мере почувствовать, когда трется членом о его задницу, скользит рукой по бедру и сжимает половинку мягко, оттягивая так, чтобы член прижался тесно, горячо и влажно, оставляя следы на пижамных штанах Джина. Паршивец толкается членом и жмется к дрожащему телу, дрочит член Джина через пижамные штаны и кусает загривок, наслаждаясь, как тот вздрагивает и стонет в ладонь, закрывающую рот. Поэтому Джин больше никогда не поворачивается к нему спиной. Когда Чонгук приходит с ночевкой, Джин уже знает, что сопротивляться бесполезно. Чонгук просто валит его рядом с собой, подминает под себя, когда нет соседа Джина. Если сосед в комнате, Чонгук обязательно дождется, когда тот уснет и начнет распускать руки. И Джина просто сносит каждый раз, он не может не отдаться этим рукам, языку и темным глазам, пристальным и пугающе страстным. Под утро - как будто ничего и не было. Под утро Чонгук делает вид, что засосы на животе Джина это что-то извне, это не он, а затраханный вид старшего просто последствия бурной подготовки к экзаменам. Подготовку к экзаменам, кстати, Чонгук успешно прерывает своими настойчивыми объятиями, всё больше напоминающими ночные. Джин думал, что у Чонгука лунатизм. Гормональный сбой, подростковое шило заиграло. Его ночью прижимают к стенке и облюбовывают не потому что он – это он, а потому что Чонгуку снится девушка, женщина, до кто угодно. Ему снится. Но вскоре такие мысли стали испаряться с завидной скоростью. Чонгук стал касаться его так, будто Джин себе не принадлежит. Будто он не свой собственный. Чонгук опускает руки на плечи Джина, а тот замирает напряженно и ждет. Чонгук надавливает, создает мнимую иллюзию, что он просто разминает плечи, что таким образом извиняется за все прошлые ночи. А потом Чонгук ведет от плеч вниз по рукам и, поддевая кофту Джина носом, влажно целует правое плечо. И еще, и еще, переходит на левое, к затылку, мажет горячими губами по загривку и дышит тяжело и надрывисто в покрывшуюся мурашками кожу: − Снимай. Первый сигнал к осознанию, что ночью всё не ограничится, произошел в этот момент. Джин затормозил, медлил и Чонгук потянул его кофту вверх, сам снимая её с Джина. Дальше как в тумане. Джин помнит губы на своих сосках, как их тянут, накрывают влажным, горячим ртом, как заставляют задушено стонать, когда выцеловывают живот и трутся носом о ширинку. Джин кончил в джинсы первый раз в жизни. Джин всё еще ни черта не понимает. Второй сигнал к осознанию, что является для Чонгука сплошной напоминалкой «это нужно немедленно трахнуть», когда Чонгук прямо об этом заявил, вжимая его в стену и толкаясь в задницу вставшим членом. Третий сигнал был к действию. Потому что Джин вообще-то не железный, Джин не может без поцелуев, когда так пристально смотрят, выжигают своё имя на каждой открытой части твоего тела, Джин не хочет останавливаться, когда Чонгук ходит по комнате в его вещах на голое тело, Джин не может без Чонгука. Их первый поцелуй случился во время секса. Просто Джин устал дрочить в ванной, представляя, как Чонгук снова трахнет его своим ртом. Просто Джин устал мечтать о языке Чонгука внутри своего рта, а не на члене. Он сам потянулся к нему, когда тот зашел в комнату. Сам сжал пальцы на его затылке, оттягивая короткие волосы, сам толкнул к стене. Сам поцеловал, когда Гук гладил дрожащими пальцами его бедра, когда устроился между ними. Сам растянул себя, сдавленно поскуливая во влажный рот младшего. И был расплавлен силой, с которой Чонгук набросился на его рот. Чонгук касается и плавит своим сильным телом, выбивая из Джина беспомощный скулеж и слюну, стекающую ниточкой по подбородку. Иногда Чонгук вылизывает его рот без намека на поцелуй, кусает и размазывает слюну вниз по шее, мокрыми пальцами трет соски и дышит в ухо горячим лихорадочным: − Хён, − и вбивается в него сильными толчками, с оттягом, выбивая хриплые выкрики на каждом мощном толчке, и упивается мольбами старшего двигаться быстрее. Чонгук оказался жадным до беспамятства, таким жаждущим до неимоверности, что все их разговоры теперь кончались либо трахом через одежду у стены, либо сексом на полу, либо минетом на кухне. Места менялись, но секс теперь просто сшибал обоих до потери рассудка. Они говорили о пустяках, обсуждали учебу и строили планы, куда бы сходить на выходные, а потом встречались взглядами и в следующий момент целовались до потери пульса. Как можно так свихнуться друг на друге? Джин не хочет думать об этом, Джин хочет поцеловать Чонгука так, что коленки сводит от возбуждения.

***

Джин провожает соседа взглядом, пока тот уходит и закрывает за собой дверь, и чувствует глаза Чонгука на себе. − Выгони его отсюда. − Он и так ушел. − Из комнаты. Вообще. − Еще чего, − прыснул Джин от неожиданности, ожидая чего угодно, но не этого. − Или его выгоню я, − Чонгук казался серьезным. Джин повернулся к нему и заволновался: − Да что он сделал? − Он смотрит на тебя и остается с тобой в комнате, когда меня нет, − Чонгук морщится. − Ревнуешь? – подначивает Джин, − Кто знает, чем я с ним занимаюсь, когда тебя нет, да? Чонгук щурит глаза, а губы поджимаются в тонкую линию. Джин видит, как Чонгука напрягает и нервирует, и ранит, как Джин беспечно расшвыривается его чувствами. Джин хорошо успел узнать Чонгука. Еще лучше узнать. И влюбиться в него успел. И еще больше полюбить. − И ты мне доказывал, что не ребенок? – тихо говорит Джин и хочет положить свою руку на руку Чонгука, как тот одергивает её и отводит взгляд, − Дурачок, ты почему мне сразу не сказал, что твоё «мне обидно», значит, что «тебе больно»? Чонгук молчит какое-то время, а после откровенно заявляет: − А ты разве ответил бы взаимностью на чувства сопляка? − Ты никогда не был сопляком, Чонгук-а, − усмехается Джин, чувствуя, как теплеет в животе и внутри что-то покалывает от волнения, − Ты просто младше по возрасту. И мне нравилось тебя дразнить… Знаешь, я бы еще подумал, долго ходил вокруг да около, но всё равно бы ответил тебе. Неужели нахрапом по ночам меня брать было так необходимо? − Я вообще-то хотел и дальше скрывать, − Чонгук впервые выглядит смущенным, − Тогда случайно… Почти. Я просто долго, так долго хотел тебя и ты рядом, такой податливый… я не сдержался. Не смог себя контролировать, а потом просто стало еще хуже. − А потом я стал отвечать, − хмыкает Джин понятливо, − Слушай, Гуки… посмотри на меня. Чонгук поджимает искусанные губы, пялится в пол, всё еще распаленный ревностью и раненный недосказанностью. Раненный ожиданием отказа. В комнате повисла напряженная тишина. В полумрак комнаты врывались редкие лучи солнца из-под плохо прикрытого шторой окна. Тепло, в воздухе веет чем-то сладким. Их запах смешался, осел на мебели и вещах, осел в легких, впитался в кожу. Джин ждет, когда Чонгук решится и гуляет взглядом по комнате, уже настолько ставшей их, что Джин бы заколотил дверь так, чтобы ни одна душа не смогла войти. Чтобы Чонгук никогда не смог уйти. Чтобы быть вместе сутками, днем и ночью. Чонгук поднимает голову, поворачивается к Джину и смотрит тому в глаза. − Я любил тебя и раньше, − улыбается Джин и видит, как Чонгук застывает, − И люблю тебя сейчас, − Джин признается с теплым смехом, когда Чонгук валит его на спину, набрасываясь с поцелуями, − И буду любить, − Чонгук ловит его признания губами и не дает продолжить. Джин отталкивает его мягко, нежными пальцами скользя по щекам и, смотрит прямо в обжигающие глаза, − И буду любить только тебя. Чонгук смотрит нечитаемым взглядом, а Джин не может оторвать взгляда от его расширенных зрачков, в глубине которых он мог видеть себя, распластанного под ним, нуждающегося в нём, такого беспомощного и преданного. − Будешь? – хрипло спрашивает в самые губы. − Буду, − Джин поддается вперед и целует его в сухие, горячие губы, тут же отстраняясь. − А сейчас? – Чонгук шепчет, потеряв всякий голос, − Сейчас только меня? − И сейчас, и всегда Гуки, − Джин шепчет тоже, а в груди бешено горит и вырывается сердце от осознания, что это действительно надолго. − Поцелуй меня, − дышит ему в губы тот, а когда получает мягкое прикосновение губ к губам, шепчет, − Еще. Джин целует еще, задерживается на тонких губах и не сдерживает стона, когда Чонгук притягивает его за затылок ближе, чтобы удобно обхватить нижнюю губу старшего и потянуть. − Еще, − хрипло просит Чонгук, отпуская губы Джина, а когда получает порывистый и влажный поцелуй, дышит тяжело и всё равно просит, − Еще. Джин целует жадно, прижимаясь сильнее, отдаваясь всем телом и сгорая от желания срастись, расплавится, стать настолько близко к нему, что и не оторвешь. − Еще, еще, еще… Комнату плотно наполнило звуками влажных поцелуев, сладких, долгих, тягучих, не прекращающихся и смешанных со сдавленными стонами. Сладкий запах стал острым, накаляющимся с каждым глубоким поцелуем. Не комната – пекло. − Я тут заб… ыл, − посторонний голос ворвался как гром среди ясного неба, − Охренеть. Джин вцепился в распаленного Чонгука, оцепенев. Чонгук тяжело сглотнул, уткнувшись Джину в щеку. Их грудь вздымалась из-за украденного друг другом дыхания, возбужденные до точки кипения, в разворошенной кровати и испуганные, они молча ждали, что будет дальше. А дальше их сосед сказал: − Так и знал! И потом: − Господи, как мне теперь это развидеть? Он прошел в комнату, пытаясь не коситься в их сторону, начал что-то искать. Джин и Чонгук не двигались, застывая, как одно целое. − Где мой скетчбук? У тебя оставил. − Не видел, − хрипит Джин. − Свои вещи при себе держи, − вдруг вмешивается Чонгук, ложась пластом на Джина и стреляя в соседа Джина убийственным взглядом, − Я переложил его в твою сумку. Не кидай свои вещи к моему Джину. Из Джина вырывается смешок. Всё-таки, это даже приятно. − Ну, нахер, я переселяюсь, − ворчит его сосед пока достает скетчбук и уходит, хлопнув дверью. Джин смеется в голос: − Противник самоликвидировался! Чонгук моментально реагирует, поднимая голову и прищуриваясь: − Противник? − Противник нашего покоя, Чонгук, − укоризненно отвечает тот, не выдержав сплошного потока ревности от младшего, − Я про комнату. Чонгук смиряет его взглядом и целует до головокружения жадно. Следующие часы они проводят вместе. Следующий год ничего не меняется. И следующие пять лет изменениям подлежит только обстановка в их собственной квартире. Джин держит своё обещание. Чонгук доказывает, что может любить еще сильнее, еще отчаяннее. И вместе они становятся семьей.