Видеть и чувствовать

Только этого не хватало. Дауд тяжело вздыхает, облокачиваясь о письменный стол, прямо рядом со старыми разложенными бумагами, так как стоять ровно уже не хватает сил. Отчаянно хочется закурить, и он вытаскивает сигарету чуть подрагивающими пальцами. Поджигает - и с удовольствием втягивает в легкие дым. Кое-кто говорит, что курение вызывает смертельные заболевания, но что до рассуждений ученых убийце, который и не надеется дожить до старости? Они притащили сюда Корво Аттано. Того самого телохранителя, которого Дауд приказал не убивать. Теперь тот полуживой лежит на дне ямы. О, бездна, ну что с ним делать? Держать его тут? Отпустить? Правительство обезглавило само себя, сейчас городу совершенно не до мнимого убийцы императрицы. И кто знает, когда появится новая верхушка власти. - Как вижу, в твоей жизни наступает пора вновь принимать сложные решения, - говорит Чужой, появляясь прямо в центре разложенной на полу карты, в шаге от перечеркнутого портрета императрицы, по которой тут же начинает струиться черный дым, словно подожгли мокрую бумагу. Чужой не парит, как обычно, в нескольких метрах над землей, но ощущения, что он стоит на полу, все равно не создается. Чужой никогда не появлялся так. Обычно он приходил во снах или в святилищах, но не так. Единственная руна была оставлена на нижнем этаже, так как ее шипение, которое многие называли пением, сейчас действовало на нервы. И как тогда Чужой мог появиться тут? Хотя, скорее всего, Дауд просто, как и всегда, недооценил могущество своего бога. Он мог давать возможность смертным замедлять время и вселяться в живых существ, так откуда взялась уверенность, что он может приходить в этот мир лишь при помощи святилищ и рун? - Да, довольно сложные, - равнодушно отвечает Дауд, после очередной затяжки. - И, похоже, не часто твои избранники встречаются нос к носу так, что тебе не хватает терпения дождаться развязки. - Не часто, - признает Чужой, - но я пришел лишь узнать, что ты намереваешься делать. Твой главный заказчик бежит от правосудия, а один из главных заказов у тебя в руках, но тебе некуда его отдать. Пока что. - Новое правительство с удовольствием выкупит возможность избавиться от такого как он. - Может быть, - пожимает плечами темный бог, наконец, подходя на шаг ближе к Дауду, словно совершенно не замечая, что идет прямо по прибитому стрелой к полу лику Джессамины. Убийца почти незаметно морщится, ведь сам он предпочитает обходить это место стороной. - Ты думаешь, что они позволят тому, кто самолично расправился с захватчиками, продолжать дышать? Он выбрался из тюрьмы один раз, прямо перед публичной казнью. Таких ошибок не повторяют. - Как я уже говорил тебе, и не раз, возможно все. Особенно с такими как ты или он. Есть люди, способные менять этот мир по своему желанию. - То есть ты считаешь, что он и сейчас может что-то изменить? - Не считаю - знаю. Дауд тушит сигарету прямо о стену за тяжелой занавеской и одергивает синюю ткань на место. - Скажи мне, зачем ты пришел? - Ты рассчитываешь, что я отвечу на этот вопрос? – ровным тоном спрашивает Чужой без тени издевки, стоя уже на самом краю плана нападения. - Не думаю. Да я и так знаю зачем. - Произносит Дауд, тяжело поднимаясь с письменного стола. - Ты не хочешь потерять ни одну из своих любимых игрушек. Настолько, что пришел ко мне узнать каковы шансы у твоего Корво. Чужой хмурится, чуть опуская голову. Угадал? - Не надо испытывать насколько ты любимая игрушка, Дауд. - Я сделал уже слишком много того, чего нельзя, - говорит убийца, подходя ближе к Чужому и дергая его вверх за отворот куртки. Дауд зол. Наверное, он чувствует себя преданным в какой-то степени, в которой он вообще верил словам этого демона о своей исключительности. Исключительности ли? Чужой смотрит удивленно, чуть хмурясь, но не пытаясь хоть как-то изменить свое положение. - Скажи мне, Чужой, что ты сделаешь, чтобы защитить своего нового любимчика? Убьешь меня? - Нет, это мне совершенно не нужно. Если он пожелает, то сам вполне сможет устранить убийцу императрицы. - Как я посмотрю, ты ревнуешь его к мертвой женщине. Кивок в сторону портрета, быстрый взгляд. - Глупо так думать. Я… - Ты считаешь себя выше человеческих чувств, - рявкает Дауд, сжимая в руках вполне себе материальную ткань одежды Чужого. - Любопытство, скука, удивление уже не человеческие чувства? Я слишком долго тебя знаю, чтобы понять, что даже если ты и нечисть, то нечисть, слишком долго прожившая среди людей. Ты копируешь наши повадки и манеры. Ты намного человечнее, чем думаешь, Чужой. - Я не желаю доказывать тебе обратное. - А вот я как раз желаю, - выдыхает Дауд прямо в лицо Чужому и, развернувшись, толкает того к стенке, прижимая всем телом к вертикальной поверхности между окном и заваленным столом. Сказать, что Дауд действовал на эмоциях, было трудно, ведь он давно научился контролировать проявления посторонних чувств, чтобы те не могли помешать работе. Он знал, что каждое его действие возможно ровно настолько, насколько ему позволят его сделать, но остановиться уже не мог. Он смертельно устал от того, что в его жизни оказалось слишком много неправильного. Грань была уже пройдена, надо двигаться дальше. Со всей своей злостью, усталостью и отчаяньем Дауд целует Чужого. Наплевав на последствия и сто тысяч прочих. С любопытством, которое вряд ли может принадлежать прожившему столь долго существу, Чужой отвечает. Когда Дауд отстраняется, все еще сжимая в руках ткань китобойной куртки, Чужой смотрит на него уже по-другому, словно за короткий момент открыл для себя в этом человеке что-то новое, что можно положить в копилку с другими интересными человеческими поступками. Чужой ведет рукой вверх по шее Дауда и тому от этой неожиданной нежности становится не по себе, а через секунду у него в руках остаются лишь клубы черного дыма. Дауд, не зная куда еще приложить накопившуюся внутри него ярость, тяжелым шагом подходит к столу и прицельно швыряет меч, лежавший на объявлении об убийце в маске, в портрет Барроуза. Хотя сейчас тот совершенно ни в чем не был виноват. Но лишь сейчас. Жизнь продолжала становится все закрученнее и закрученнее, и, что самое ужасное, Дауд был сам во всем виноват. Парадоксально, но от принятия этой вины становилось намного легче. Значит, он все еще контролирует тот беспорядок, что творится вокруг. Это успокаивает. - Сэр! Корво Аттано сбежал! - Поймайте его. И приведите ко мне. Если понадобится, то убейте, - приказывает Дауд, а после добавляет, – передай всем. - Слушаюсь! Одной проблемой больше… или меньше? В любом случае, ему не выбраться без ключа, а значит, он придет сюда. И тогда можно будет не решать, что с ним делать. Выживет только один. Что ж, решение пришло со стороны.Дауд устало проводит рукой по глазам и заваливается на все тот же письменный столик, не использующийся по назначению уже много лет. Можно было не думать о телохранителе хотя бы с десяток минут и подумать о другой головной боли. В первый раз Чужой пришел к нему перед крупным заданием, словно предвидя будущие сложности. Когда Дауд вышел из своей комнаты, осознавая нереальность происходящего, перед ним появился он. Витавшее в облаке черного дыма, существо в изношенной одежде китобоя с чернильно-черными глазами и следами то ли усталости, то ли болезни на лице не производило хорошего впечатления. Такое создание вполне себе могло приносить смерть морякам, но никак не приходить ночью к молодому убийце перед серьезным заданием. Тогда ассасину еще подумалось, что у него что-то не то с головой, что вместо нормальных кошмаров или на худой конец эротических снов, ему снится такое. - Здравствуй, Дауд, ты вплотную подошел к совершенно новому витку в своей жизни. Именно поэтому ты здесь. Меня называют Чужим. Дауд скептически усмехнулся: - То самое зло, о котором говорят в Аббатстве? - Да, - легко согласился Чужой. – То самое. Именно за это меня именуют злом. После этих слов Дауд почувствовал, как кисть левой руки обожгло огнем, и он увидел странный узор на пясти. Это уже казалось странным. Во сне не бывает больно. - Это мой знак. Благодаря ему ты сможешь использовать те силы, что так ненавидит ваше аббатство. В вашем мире их называют магией. - И что это значит? – рыкнул Дауд, дернув рукой, словно пытаясь стряхнуть знак. - Это значит, что ты сыграешь важную роль в будущих событиях, тебе часто придется решать как именно поступить и от твоих решений будет зависеть не только твоя жизнь, но и жизнь многих людей, которых ты, вполне возможно, не будешь даже знать. А теперь найди меня… На следующий же день новая сила спасла Дауду жизнь. С помощью нее же он с легкостью закончил задание и отомстил предателям. После того случая не было ни одного дня, чтобы он не думал о Чужом. На протяжении каких-то тридцати лет. Но, как бы ни было хорошо в воспоминаниях юности, всегда приходится возвращаться в настоящее. А в настоящем было осознание того, что в какой-то момент все твои суждения, которыми ты жил и дышал много лет, могут оказаться в корне неправильными. Дауд вновь закуривает сигарету и встает, чтобы пройтись по комнате и подумать, что делать дальше. Они убивали для правительства, чистили этот город для будущих поколений, но как получилось так, что он позволил себя обмануть и дал власть в руки тем, кто начал вести империю к уничтожению? Раньше казалось, что мягкое правление Императрицы ни к чему хорошему не приведет, что рано или поздно найдется кто-то, кто заставит ее сделать роковую ошибку. Стоило ли верить в это? И так безропотно подчиняться тем, кто обещал править железной рукой. Разве империи нужна была тирания? Разве это был единственный выход? Чужой был прав. От первого до последнего слова прав, но только его слова, как и любые другие, многие люди выворачивают так, как им приятнее их понимать. Влиять на судьбы других? Более чем. Просто никто не говорил, что это влияние будет положительным. И, все же, скоро все кончится. Скорее всего, его слова никогда не увидят свет. Вполне возможно, что правду похоронят под множеством трупов, по которым идет повесть сегодняшних дней. И, тем не менее, Дауд хотел оставить после себя не только деяния в истории, но и слова. Из кучи бумаг он достает чистую перфокарту и вставляет ее в записывающее устройство, размышляя с чего начать. И понимает, что любая его речь будет похожа на оправдание. Тогда он запишет оправдание. Он так много не сказал Барроузу, так почему бы не высказаться сейчас? Пока еще есть время, когда у него еще есть голос. - Итак, вы потеряли все, - начинает Дауд, стараясь говорить ровно. - Наконец вы пали, лорд-регент. Глава королевской тайной службы. Хайрем Барроуз. – Восстанавливая в голове образ этого человека, Дауд идет по комнате (ему всегда было легче думать, двигаясь). - Тощий, нервный человек. Вы не представляете, сколько раз я хотел снова оказаться рядом с вами, лишь для того, чтобы всадить лезвие вам в глаз. Но меня опередили. Теперь – нет нужды. Вас погубил тот же механизм, что вызвал вас к жизни: законы, залы суда и неудержимое бешенство толпы. Прощайте, сэр. Столько интриг вы провернули, столько заговоров. Сколько людей я убил для вас? – с долей презрения к себе говорит Дауд, подходя к перечеркнутому портрету императрицы, висящему рядом с другими, менее важными людьми. - Но никто не сравнится с последней жертвой. С ней. – Он смотрит прямо в глаза императрице и ему кажется, как всегда, что она осуждает его, поэтому он быстро отворачивается и подходит обратно к аудиографу. - Я вернул бы все золото, если бы мог… Меня заставили убить императрицу. Он говорит последнее слово и поднимает глаза от испещренной перфокарты, которая медленно выезжает из аудиографа. Перед портретом, прямо под застрявшим в холсте мечом со скрещенными руками на груди стоит Чужой. Дауд хотел было обратиться к нему, но, увидев прижатый к губам палец, не стал. Призрак бездны кивает на маячащего тут же ассасина, который, видимо, даже и не видит его. - Уходи, и прикажи, чтобы до конца дня меня никто не беспокоил, если это не будет касаться Аттано, - приказывает Дауд подчиненному, и тот, коротко кивнув, уходит. Чужой кивает, но все еще не начинает разговора и не дает начать этот разговор самому Дауду. Он просто стоит, словно чего-то ожидая. И это что-то не заставляет себя долго ждать. В тот момент, когда Дауд устает играть с Чужим в гляделки и разворачивает к объявлениям о розыске, он слышит сзади какую-то возню и, развернувшись на шум, видит Чужого, удерживающего Аттано под руки. Это совершенно не укладывается у Дауда в голове. Как этот телохранитель смог проскочить между его ассасинами ни разу не замеченным? Но, что гораздо больше удивляет Дауда - это вмешательство с третьей стороны. Чужой удерживает Корво за плечи и мягко улыбается. Улыбается! А ведь раньше казалось, что он умеет лишь хмуриться или в изумлении ломать брови. Наверное, на лице Дауда все же проскальзывает немой вопрос «И что дальше?», поэтому Чужой с легкостью решает этот вопрос за него: - Трахни его, а я посмотрю. От этих слов королевский мститель в его руках еще сильнее дергается, пытаясь вырваться. Но, несмотря на образ довольно молодого юноши, Чужой не гнушается применять совсем не юношескую силу. Дауд подходит ближе, плохо осознавая происходящее, но механически выполняя приказ. Расстегивая пряжку на брюках Аттано. Словно пытаясь растормошить его, с оглушительным треском лопается лампа, но на звук никто не прибегает. Магия? - Неужели Лорд-защитник хуже всех тех мальчиков, что прошли через тебя? - слышит Дауд рядом со своим ухом – пронизывающий, глубокий голос, от которого мурашки бегут по коже – и видит ухмылку рядом со страшной маской. Это противно. До тошноты противно, что ему указывают на его предпочтения, противно, что Чужой прекрасно все знает. Но самое отвратительное то, что Дауд не может ослушаться. - Что ты делаешь?! – все себя от ужаса кричит Корво, понимая, что не может вырваться. - Надеюсь, что наш маленький спектакль понравится Чужому, - отвечает Дауд, смотря в стеклянные окуляры, а после снимает и отвратительную маску, в которой чувствуется прикосновение бездны (сколько еще подарков с той стороны было у этого телохранителя?). – И не дергайтесь, юноша, у вас эта сила всего несколько дней, а я с ней живу уже много лет. От его слов Корво замирает, ошарашено смотря на Дауда. - Оу, как жалко, что ты не можешь слышать его мысли! – говорит Чужой, облизывая темные губы. - Это даже как-то несправедливо, что ты не получишь такого удовольствия. Я это исправлю. И тут Дауд отчетливо начинает слышать тараторящий монолог лорда-защитника. Ему страшно, он знает, какие возможности дает сила Чужого и ему совершенно не хочется испытать их на себе. «Выключи это» - пытается как можно отчетливее подумать Дауд, пока его голова не разорвалась от чужих бешено скачущих мыслей. «Как хочешь», - последняя неего мысль, что проскакивает у него в голове. После чего он с долей облегчения вздыхает и кивком показывает Чужому затащить паникующего Аттано на большой стол, сейчас заваленный лишь плакатами. Тот проделывает этот фокус с такой легкостью, словно Корво и не упирается всеми силами, пытаясь сделать хоть что-то. Печать на его руке горит золотым светом, но как же это глупо - пытаться использовать дарованную силу против ее же хозяина. И вот Корво уже сидит на краю стола, спиной упираясь в грудь Чужого, облокотившегося на стоявший за столом шкаф. Дауд, разобравшись с многочисленными бляхами, все же стягивает с Корво штаны резким движением. - Мягче, мой дорогой Дауд, - мурлычет голос Чужого над ухом. – Сделай так, чтобы нашему Корво это понравилось. - Не получится. У него на это не встанет. Мы не в дамском романе, а подо мной не девушка. Знаешь ли, у мужчин с этим немного сложнее, - ядовито шипит Дауд, обращаясь к демону, обнявшему Аттано поперек груди. Чужой, аккуратно убрав волосы Корво за ухо, начинает что-то нашептывать. Воздух подергивается, словно плавясь от жара, вызывая желание дышать глубже и чаще, не замечая, как в легкие проникает темный дым, сгустившийся вокруг них коконом. - Чужой, - делает попытку выбраться из этого марева Дауд, прекрасно понимая, что его задело лишь остатками ворожбы. Он видит насколько затуманился взгляд у Корво и осознает, что не настолько опьянен этой магией, хотя его член совершенно точно уже начал наливаться кровью. - Давай же, я жду, - говорит Чужой, руками забираясь под колет королевского защитника, скользя по ткани, между ткани, сквозь ткань. Его аккуратные руки, ничуть не похожие на руки китобоя или мальчишки, проведшего жизнь на улице, идут по коже Корво мягко, невесомо. Дауд подчиняется, доставая из кармана колбу с эликсиром Соколовова. Скорей всего, ученый даже не догадывался, что его великое лекарство от чумы могут использовать таким образом. Тем не менее, за отсутствием чего-то другого, эликсир был намного лучше слюны, хотя и не был достаточно вязким. Дауд поднимает ноги Корво себе на плечи и, вылив некоторое количество эликсира между его разведенных ягодиц, вводит в него пальцы, не снимая кожаных перчаток. Аттано шипит и дергается от проникновения, хмуриться, почти обвиняющее смотря на Дауда, который только сейчас, постепенно растягивая своего земляка, начал задумываться: лежал ли Корво под мужчиной до этого? Даже глава королевской тайной службы не знал всего прошлого серконосца, а ведь тот умел добывать информацию как никто другой. Дауд не знал донов с фамилией Аттано, тем не менее, он вообще не знал всех донов Серконоса. Особенно настолько обнищавших, чтобы согласиться отдать сына служить империи. - Хочешь, я расскажу? – спрашивает всезнающий Чужой, переплетая свои пальцы с пальцами Корво, - и я не знаю всего. Бездна знает. - Разве ты и она не одно и то же? – задает другой вопрос Дауд, не тот, который интересовал его до того, как он всадил еще один палец и Чужой успокаивающе поцеловал темноволосую макушку скалящегося от неприятного ощущения мужчины. - Нет, - отвечает Чужой. Он притягивает к своим темным губам руку королевского защитника, печать на которой переливается синевато-оранжевым светом и медленно проводит по ней языком, от чего у Дауда перехватывает дыхание и только потом он понимает, что его собственная ладонь против желания тянется вперед. Свободной рукой ее ловит истинный хозяин печати. Чужой стягивает с него перчатку, обнажая полыхающий узор. Дауд знает, что если этому темному божеству что-то и нравится, так это то, как звучит его сила в других. Тихий шепот заклинаний, которые губы произносят самостоятельно и из горла вырывается уже не свой голос. Он был просто не в силах не смотреть на Чужого, особенно, когда тот брал его руку в свою и медленно втягивал в рот два пальца, посасывая и заставляя представлять, какими эти губы могли бы быть на его члене. Свет печати касается черноты полуприкрытых глаз и кажется удивительным, что он отражается, вместо того, чтобы впитаться в них и растворится в небытие. Пальцы Дауда чувствуют влагу и мягкость языка, словно касаются настоящей плоти, хотя он точно знал, что стоит пропихнуть пальцы поглубже и надавить, никаких естественных реакцией не последовало бы. Потому, что перед ним дух бездны, забавляющийся тем, как безропотно подчиняются его приказам. - Давай же, войди в него, - шепчет голос Чужого на ухо Дауду, пока тот медленно вынимает его пальцы изо рта, пошло причмокивая. Вероятно, что подчинение это все, что осталось ассасину. Он подхватывает телохранителя под бедра и входит в него одним плавным движением. Корво захлебывается воздухом, а после - и поцелуем Чужого, который играется с ним, словно с марионеткой. И ревновать тут совершенно нечего, но Дауд ревнует, чувствует себя брошенным, ведь этот телохранитель с какой-то стати заслужил гораздо больше внимания его божества. Печать на пясти Корво вновь вспыхивает, а после продолжает гореть равномерным светом, пока его ладонь, совершенно не по воле хозяина двигается по груди, вниз, скользит по жесткой ткани колета, мягкой рубашки, промокшей от пота и влажной коже. После чего она сжимается на члене, делая плавные, осторожные движения. Которые контролирует совсем не Корво. Дауд чувствует, как теряет контроль уже над своей рукой, и та сама ложится по другую сторону от члена Корво. Чужой склоняет голову чуть в бок, любуясь. Две одинаковые печати на разных руках совершенно одинаково мерцают в полумраке помещения. Это действительно красиво, и демон впивается взглядом в рваные движения, почти не обращая внимания, как Корво откидывает голову на его плечо, задыхаясь от удовольствия. Чужой впитывает все это: терпкий запах двух разгоряченных человеческих тел, полностью перекрывший смешанный запах вод, к которому привыкал каждый, кто жил в этом приморском городе; рваные, тяжелые движения двух сильных мужчин, способных убить с десяток человек за несколько минут или не убить; а еще эти потрясающие эмоции, которые можно пить, словно лучшее вино, совершенно забывая, что от такого пьянеют. Дауд тяжело дышит и лишь резче двигает бедрами, теряясь в догадках, он ли задает этот сумасшедший темп или и это теперь не в его власти? Но даже эти мысли смывает ревущим потоком, когда его виска касаются пальцы Чужого и в сознание врывается другое. Корво. Корво чувствует каждое движение в себе и каждое движение в себя, свои и свои-другие касания на чувствительной к ласкам коже. Они с Даудом делят эти эмоции уже не пополам, а вместе, смешиваясь, словно жидкости с разной плотностью – в одной пробирке, но не одно вещество. И это так тягуче-сладко, словно патока, хватило бы и чуть-чуть, но уже слишком много. Движения становятся короче, резче. Разрушительнее, чем море в бурю. Они оба двигаются к развязке, которая больше походит на крушения корабля в морской пучине – грандиозно, завораживающе, но вместе с тем ужасающе. Быть столкнутым в бездну ее же хозяином - что может быть прекраснее для адептов темного искусства? Они кончают вместе, вряд ли способные самостоятельно расплести паутину своих эмоций, которую так искусно сплел черноглазый паук. Мир вокруг теряет цвет в считанные мгновения, время не только вокруг, но и внутри начинает течь медленно, словно масляные краски, выдавливаемые из жестяного тюбика. Дауд и Корво – оба - знают эту магию, но никогда в их жизни она не использовалась так. Сердце не перестает биться, а просто замедляет ход, а эмоции все еще звучат, словно одна единственная нота, застрявшая в сломанном проигрывателе. Удовольствие, растягиваясь, становится острее бритвы, тоньше нити паутины, окутавшей их тела в невозможности двигаться, дышать, понимать хоть что-либо. Лишь мысль несется с несвойственной человеку быстротой, разгоняясь со скоростью света, пульсировавшего в двух так близко лежавших ладонях. Только их сияние не застыло, не потускнело с окружающим миром. Одной бездне было ведомо сколько тянулась эта маленькая смерть. Когда время вновь возвратило свой ход, их «я» вновь расцепились. Словно песок осел после проплывшей по самому дну и взбаламутившей воду рыбы. В каждом из тел осталось лишь одно сознание. И только сейчас Дауд понял, что это не он, а Корво гортанно кричал, кончая, пачкая спермой когда-то парадный мундир, но это его дыхание было таким тяжелым, когда он в последний раз вторгся в тело Аттано, заполняя того своим семенем. Это его руки до боли сжимали бедра телохранителя, а ведь он чувствовал эту боль, но она была столь невелика, что лишь оттеняла другие чувства. Дауд смотрит на Чужого, пытаясь поймать взгляд чернильно-черных глаз и увидеть в них одобрение. Но неожиданно сам попадает в ловушку черноты. Он не может отвести взгляда, когда Чужой показательно раздвигает губы Корво и проникает языком внутрь его рта. Никакой магии уже не нужно, он настолько опустошен произошедшим, что легко отвечает на поцелуй. «Глупо», - думается Дауду. Он понимает, что это глупо, но ничего не может с этим сделать. Весь этот спектакль Чужой разыгрывает лишь, чтобы посмотреть на реакцию посмевшего замахнуться на недозволенное человека. И ревновать тут нечего. Те, кто привлекают хозяина бездны, не могут похвастаться легкой жизнью и, вместе с даром, что мог бы решить многие проблемы, обычно приходили проблемы еще большие, словно уравновешивая какие-то странные жизненные весы. Они оба, и он и Корво, были просто актерами в этой постановке. Чужой знал тайные желания людей, но не сказать, чтобы понимал их так же, как сами люди. Дауд застегивает штаны и отходит в другой конец комнаты, ему надо вдохнуть хоть немного чистого воздуха, до того как он снова будет дышать бездной. - И что теперь? – спрашивает Дауд, вновь садясь на тот самый письменный столик, не забыв на этот раз выдернуть занавеску, чтобы подложить ее под спину, которую после произошедшего просто невозможно самостоятельно держать прямо. - Не волнуйся, Корво не вспомнит ничего о нашем маленьком развлечении. Ты не поверишь, но он не собирался тебя убивать. «Я не твоя игрушка!» - полностью копируя голос, передразнивает Чужой, заплетая тонкую косичку в волосах Корво. Косичку, происхождение которой Корво будет пытаться вспомнить, но не вспомнит. - И ты не собираешься оставлять ему воспоминания, доказывающие обратное? - Зачем? – переспрашивает Чужой, перенося все свое внимание на Дауда. – Так будет намного веселее, ты не находишь? Призрак, не проливший ни капли крови, восстановивший свое доброе имя, не будет даже подозревать о том, что лежал под тем, кто убил его возлюбленную. Действительно… намного интереснее. Для духа бездны, который знает человеческие желания и исполняет их так, как ему будет предпочтительнее. Желание Корво - не помнить такого стыда, желания Дауда - никогда не забывать. Гость с той стороны аккуратно вылезает из-под лорда-защитника, который тихо посапывает, отключившись после слишком сильного воздействия магии, и подходит к Дауду, чтобы встать рядом, скрестив руки на груди с бесстрастным выражением лица. Почти бесстрастным. - Ты так уверен в том, что у него все получится. - Он так желает этого. Настолько сильные желания всегда сбываются, - говорит Чужой и кривит в усмешке губы. Он улыбается точно так же, когда Дауд нагло притягивает его к себе. Эту усмешку Дауд накрывает поцелуем, так и не высказав: «А насколько сильно желаю тебя я?»