Семнадцать шагов до бесконечности

У Ким Тэхена по жизни принципы простые: если хочется делать — делай, если нравится что-то, то нравиться оно должно целиком и полностью, без натяжек и безвкусного «наверное», не нравится — шли к черту. Принципы простые до абсурда, у многих такие, но Тэхен предпочитает думать, что живет он не как все, а по-особенному, и жизнь у него не простая и серая вовсе, как у этих многих, улицы заполнивших, а красивая и вся такая разноцветно-блестящая, как конфетти из хлопушек, что застилают дороги у разных увеселительных заведений, в которых шумная молодежь празднует Рождество. Но хлопушки почему-то дешевые совсем, да и куплены в круглосуточном магазинчике за углом, а конфетти разноцветно-блестящие ветер уносит, со снегом мешая, и остается все та же пустая улица. Но Тэхену нравится обманываться цветом мимолетным, а если ему нравится что-то, то все в порядке, потому что принципы его действительно просты до абсурда и жить ими легко. Тэхен любит Рождество и терпеть не может собственный день рождения, ему нравится осень и ярко-желтые листья гинкго в это время года и совсем-совсем не нравится снег, которого последние пару лет выпадает в Сеуле слишком много, он предпочитает кофе горячий настолько, чтобы обжигало язык, и не понимает, как люди пьют кофе холодный, потому что не то совсем, да и руки вечно холодные и мокрые от капелек, что появляются на поверхности стакана, сколько бы ты его ни вытирал. Тэхен не любит встречать на своем пути счастливые парочки с пронзительно ярким «0» на запястьях, но любит думать о том, что когда-нибудь сам встретит человека, который обнулит этот поток цифр на его руке. Тэхен ненавидит моменты, когда число увеличивается, и цифры закручиваются в спираль на коже, бегут по руке все выше и выше, и становится страшно очень, и кажется вдруг, что цифры когда-нибудь все-таки доберутся до его плеча, а после — шеи. И задушат. Чтобы потом исчезнуть, оставив после себя знак бесконечности. Тэхен ненавидит эти моменты, но любит заранее другой: когда число на руке станет числом на запястье — коротким, сладким. И не будет гадкого скребущего ощущения на коже, когда цифры ползут вверх, к локтю, не будет боязни задохнуться от бесконечности, в которую превратятся расстояния, выжженные черным на его руке. Но Тэхен никак-никак не ожидает, что это произойдет в набитом людьми вагоне поезда метро. Сначала все нормально, сначала все так же, как и обычно. И вагон этот, на банку со шпротами похожий, и чужие локти, настырно тычущие то в один, то в другой бок, и воздух душный, тяжелый, разбавленный десятками дыханий. Все нормально и обычно настолько, что не за что уцепиться, но Тэхен цепляется все равно — стремительно, резво — за поручень сверху, чтобы на резкой остановке его не утянуло вместе с толпой куда-то вбок. На станции Сеульского вокзала выходит много людей, но заходит, кажется, еще больше, а Тэхена почти в дугу выгибает от напора сзади. Как обычно, думает он, каждый новый день по кругу. А потом его полный накрученного страдания взгляд, направленный куда-то вверх, цепляется за его собственное запястье, едва выглядывающее из-за рукава рубашки. И все, Тэхен думать перестает сразу — просто смотрит на цифру «0» черным по смуглой коже и не замечает давления чужих раздраженных тел сзади. Глядит долго, а следом в голове мысль бьет тупая: как так? Как так, он не готов совсем, он не звал даже и не надеялся, а тут прямо на голову, как снег ненавистный или желтые листья гинкго во время листопада — так сразу и не разберешь. Тэхен все смотрит и смотрит на ровненький ноль поверх вены слегка выпирающей и не верит до того сильно, что следующей мыслью к нему приходит так и стоять до конечной остановки. Или до тех пор, пока число опять не начнет увеличиваться. Потому что нет, так не бывает. Не с ним и не сейчас. Он меняет руки, прячет свой «0» ото всех и от себя, теряется все больше и боится смотреть по сторонам, так сильно боится, что исчезнуть бы прямо здесь, умереть бы в этом моменте. Траектория давления толпы резко меняет направление на очередной остановке; кто-то валится на Тэхена сбоку и, чтобы окончательно не потерять равновесие, вскидывает руку и хватается за поручень, но на нем уже ладонь Тэхена лежит, и следующие пару секунд он неловко смотрит на чужую руку поверх своей, но та пропадает почти сразу, а рядом с ухом раздается хриплое «извините». Он поворачивает голову и глядит на хозяина голоса, которому против воли приходится прижиматься к Тэхену всем телом почти. Один взгляд единственный бросает, потому что этого достаточно. Пиздец, Тэхен думает, ну не так же. От такого умирают вообще-то. Вот он точно умер — от неожиданности и исходной точки отсчета на своем же запястье. Одного взгляда действительно достаточно. И пускай чужая левая рука закрыта черной повязкой, что исчезает в съехавшем рукаве рубашки, пускай лицо спрятано за черной маской. Пускай. Тэхен глаза видит в обрамлении смольных ресниц, Тэхен пальцы красивые видит, поручень сжимающие, он звон длинной серьги в чужом ухе слышит. И достаточно ему — до конца жизни, наверное. Но это не точно. Они едут так несколько остановок — близко и тесно до предела. Молча. Потому что Тэхен — единственный, кто понял. Он бросает косой взгляд вбок слишком часто, впитывает глазами облик чужой и все еще думает: пиздец, как так. Ждал всю жизнь момента этого, а теперь страшно его отпустить навеки и навстречу шагнуть, чтобы сказать «привет, меня зовут Ким Тэхен и я твой соулмейт». Ким Тэхен дурак просто. Пугливый немного, потерянный — внутри себя, не в толпе, — неверящий в чудо и принципами простыми живущий. Дурак он, Ким Тэхен. Наверное, именно поэтому он выходит на той же остановке, что и парень в черной маске, хотя ехать ему дальше надо, а потом и вовсе на другую линию пересаживаться. Выходит и следом идет, дистанцию выдерживая. Постоянно проверяет цифры на руке, окончательно убеждаясь. Тэхен все еще не знает, в чем именно: в том, что нашел своего соулмейта, или том, что напуган до смерти — тем, что внутри происходит. Тем, что какие к черту бабочки, заберите их себе обратно, у нас тут птеродактили настоящие. И Тэхена почти из стороны в сторону шатает от чувств непривычных, которые не знакомы совсем, которые в жизни лишь единожды случаются. Улочки становятся уже, людей — меньше, и в какой-то момент Тэхен понимает, что никого вокруг, кроме него и соулмейта его, что впереди шагает, спрятав руки в карманах штанов. Тэхен преследует его неуверенно уверенно и не знает, зачем даже. Зачем знать, если ответ и так очевиден? Он может не понимать, может хотеть развернуться и пойти в сторону противоположную, может продолжать бояться неизвестности и мгновение долгожданное из рук выпустить, что угодно может, но не идти вслед за ним не может никак. Тэхена следом тянет, у Тэхена уже петля на шею накинута, он уже все, пропал. Найтись обратно как-то совсем неожиданно приходится, его попросту врасплох застают — парень в черной маске останавливается вдруг, застывает попросту, руки из карманов достает. Тэхен замирает тоже — на месте и внутри — и шелохнуться боится. А между ними метров пять-семь, не больше. Между ними семнадцать шагов — Тэхен проверяет даже. И соулмейт его проверяет тоже. Оттягивает повязку на руке, глядит за запястье несколько секунд, делает шаг вперед, взгляда от него не отрывая. Тэхен на числа на руке не смотрит — знает, что там восемнадцать. Знает, что на запястье минус один, когда парень впереди делает шаг обратно. Он многое уже на тот момент знает, но что делать, когда соулмейт чуть поворачивает голову, будто тоже боясь встречи первой, не знает совсем. Поэтому рысью бросается за угол выцветшей кирпичной стены. Пиздец, Тэхен думает, ну не так же. Семнадцать шагов — вот их точка отсчета. (Невозврата.) Сердце в горле стучит, к вискам подбирается, каждый его удар как последний, и не слышно ничего, даже дыхания собственного. Тэхен прижимается спиной к холодной стене и сглатывает, еще и еще, пытается протолкнуть обезумевшее сердце обратно на законное место, но не выходит ничего, только хуже становится. Его заметили? Нет? Стоит проверить? Вдруг он ушел, исчез, растворился? И Тэхен больше не увидит его никогда? — Эй. Сердце замирает — будто и не билось никогда. Он медленно закрывает глаза, чтобы открыть их снова, шире, с усилием почти. Отталкивается от стены вяло, выпрямляется, оттягивает момент, как может, но секунды не резиновые, каждая новая в спину ударяет, за плечо дергает, повернуться заставляет. И Тэхен поворачивается. «Парень в маске» больше не в маске — он снимает ее, прячет в карман, смотрит на Тэхена с толикой неверия, подозрения, и как-то глупо все это. Словно не два соулмейта встретились, а сталкер с невинной жертвой, но Тэхену плевать до самой сути себя и еще кого-нибудь в придачу, потому что он вглядывается в лицо напротив и теряет внутри все, что еще не успел потерять на этот момент. Красивый. Глаза — наказание, губы — преступление, а весь он — грех. Красивый настолько, что грешно. И Тэхен, наверное, был бы не против иметь такой грех на своем счету. Отпечатком на душе. Частью себя. (Можно?) Его берут за руку и дергают на себя, оттягивают рукав, подставляют свое запястье рядом. Тэхен видит два ноля рядом, видит чужую бледную кожу рядом со своей смуглой и слушает предсмертные вопли птеродактилей внутри. Заткнулись бы, серьезно. И без вас все ясно. Он чувствует взгляд на своем лице, но отвечать на него не спешит. Стыдно немного. И все так же страшно. — Следил за мной, значит, — его руку отпускают. — Прости. Я не хотел. Оно само, — мямлит Тэхен неуверенно и взглядом рассеянным куда-то в асфальт тычется. — Как тебя зовут? — Ким Тэхен. — А в глаза мы, Ким Тэхен, смотреть не умеем, значит, — слышит усмешку в чужом хриплом голосе и заставляет себя поднять голову. — Мин Юнги, — представляются следом, как только он делает это. Мин Юнги улыбается ему, но вроде и нет. У него лицо белое совсем, а в глазах черным-черно, Тэхен там дно свое видит, вот то самое, с которого ему не выбраться уже. Мин Юнги его взглядом изучает с ног до головы минуту целую — молча, — а Тэхен чувствует покалывание там, куда взгляд этот касается — по-настоящему, будто руками трогает. — Я не могу, — говорит Юнги неожиданно, а он не понимает совсем, моргает часто-часто, хмурится. — Не могу, — Юнги повторяет, а до Тэхена доходит наконец. (Нельзя.) — Почему? — бесцветно спрашивает он, голоса своего не узнавая. Пустой становится. — Понимаешь… — медленно начинает Юнги, будто и не хочет вовсе, словно заставляют силой (и нет, Тэхен не понимает), — у меня уже есть кое-кто. И я… — он взгляд отводит на мгновение, чтобы после посмотреть Тэхену прямо в глаза, — и я его люблю. — Но он же не… — захлебывается вдруг словами Тэхен, от себя совсем этого не ожидая, но его прерывают: — Я знаю. Но не все обязаны жить по правилам. И это не правило. Вот это вот все, — Юнги показывает на свое запястье. — Прости, Тэхен, но я не могу дать тебе то, чего ты хочешь. — Кто сказал, что я хочу? — злится Тэхен, забывая и про страх недавний, и про боязнь момент отпустить, потому что все, сгинул он уже в тех семнадцати шагах, за которыми еще надежда на что-то оставалась. — Тем же лучше, — улыбается одними уголками губ Юнги, но взгляд его тускнеет, и так много сожаления там, и так скрыть его пытаются, но Тэхен видит все равно и злится еще больше, потому что ему не нужно вот это все, заберите свою жалость картонную себе обратно, ему и без нее очень даже хорошо. — Я тебя понял, — выдыхает он, сдувается весь так же неожиданно, как и разозлился. Юнги не виноват. Он ничем ему не обязан. Впускать в свою жизнь не обязан тоже. И частью его становиться. Не. Обязан. — Мне ничего не нужно, — говорит совсем спокойно уже, — честно говоря, я вообще не думал, что встречу тебя. Поэтому… я понимаю. Да. Хорошо, — и слова ложью сквозят, скрипят пальцами по стеклу. — А я думал об этом. Но знал уже, что это ничего не изменит, — продолжает Юнги, бьет лежачего и словно не замечает этого вовсе. Тэхен мычит неопределенно в ответ, подбирается весь, думать пытается. А сердце — вот оно. Не в горле бьется уже, не в груди, где положено, а в ногах валяется. Кровавой кашей расплывается. Наступить туда хочется — добить самому, не дать это сделать Юнги вперед него. — Мне ничего не нужно, но… — повторяет Тэхен, лезет в рюкзак, судорожно ищет тетрадь с лекциями, первую попавшуюся достает. Пишет на последнем листе свой номер телефона, страницу на Фейсбуке, замирает на следующей строчке, зависает немного. Юнги наблюдает за ним внимательно, понимает, чем Тэхен занимается, но не останавливает почему-то — ждет. А Тэхен пишет свой адрес и думает, что написал бы даже номер ID и всю свою подноготную в придачу, все бы отдал, себя бы отдал, но Мин Юнги не нужно. Он не может. И это нормально, потому что не все истории соулмейтов заканчиваются нулем на запястье, который исчезает лишь затем, чтобы снова вернуться — еще более ярким, чем до этого. — Вот, — Тэхен выдирает листок из тетради, протягивает вперед, — просто чтобы было. Вдруг ты захочешь… не знаю. Пообщаться или что-то такое. Юнги мешкается, листок брать не спешит, но Тэхен настойчив, смотрит убедительно, и он сдается. Пробегается взглядом по строчкам, губы поджимает. — Я в ответ не жду ничего, не переживай. Рад был встретить тебя. Хотя бы так. Разворачивается. Уходит. Куда глаза глядят, потому что не помнит, в какой стороне метро. Его не окликают — предсказуемо, а он не оборачивается — больно. И страшнее, чем полчаса назад, потому что если он увидит Мин Юнги еще хотя бы раз, то уйти не сможет уже. Весь останется — душой и телом. На колени встанет, наверное. Умолять будет, наверное. Как глубоко ты погряз, Ким Тэхен. До чего же банально. Кто придумал эту хуйню под названием «соулмейты»? Зачем нужно это все, если кто-то не может обрести даже после того, как нашел? Число на запястье переваливает за сто, тысячу. Тэхен думает, что скоро оно действительно спиралью закрутится до шеи самой. Но душить не станет. Потому что Тэхен и так уже сдох. У Ким Тэхена по жизни принципы простые: если хочется делать — делай, если нравится что-то, то нравиться оно должно целиком и полностью, без натяжек и безвкусного «наверное», не нравится — шли к черту. Принципы простые до абсурда, у многих такие, поэтому на следующий день он находит Юнги на Фейсбуке и в инстаграме — потому что хочет, падает в него с разбегу, растворяется весь в чем-то призрачном и далеком — целиком и полностью, пролистывает чужие совместные фотографии с крейсерской скоростью — шлет к черту. Юнги в Сеул из Тэгу переехал несколько дней назад, а еще часто в Японию летает по работе. Тэхен чешет левую руку, наконец понимая, почему цифр иногда было так непозволительно много. И почему теперь их так мало. Вот только не имеет значения это больше. Тэхену числа на коже хочется хлоркой оттереть, чтобы наверняка, чтобы кожу до кости разъело. Свободным стать хочется. Но на шее петля уже болтается — не деть никуда ее теперь. Проходит день, неделя, месяц. Тэхен на страницу Юнги заходит каждую свободную минуту, подолгу всматривается в значок онлайна, надеется безнадежно, но знает, что ему не напишут ни сегодня, ни завтра, ни через год. Тэхен обновляет чужой инстаграм так часто, что напрочь забывает про свой — да и нечего там выкладывать уже. Жизнь-то закончилась. Наступает ноябрь. Юнги в инстаграме постит все реже, а однажды выкладывает фотографию аллеи гинкго, утопающую в золоте. Тэхен в это фото вглядывается целый час, не меньше. Ему падать некуда уже, он давно на дне, он влюбился так отчаянно и потерянно, что терять больше нечего. Он ведь весь целиком потерялся — в Мин Юнги, которого не знает совсем. В Мин Юнги, который его соулмейт и не может. Тэхену бы вразнос пойти, забыть попытаться, начать с начала попытаться, но он продолжает биться лбом об дно свое прекрасное в надежде, что за ним еще одно спрятано. Ему бы вернуться в те семнадцать шагов и уйти. Развернуться и уйти, потому что он так захотел, а не Юнги. К Рождеству Тэхен привыкает. Привыкает мониторить чужие соц.сети ежедневно и даже не умирать при этом, привыкает засыпать с телефоном в руках и пить холодный кофе, потому что забывает про него постоянно. Тэхен даже на фырчит на первый снег, ибо не волнует его уже это все, а вот Юнги, оказывается, зиму любит очень. А если любит Юнги, то и Тэхен полюбит. Он вообще все полюбит — даже жить с черной дырой внутри. В Сочельник он засиживается допоздна за компьютером, разглядывает последнюю фотографию Юнги в инстаграме и узнает местность. Тэхен в этом парке в двух остановках на метро от дома гуляет довольно часто, осенью особенно. От осознания, что им нравятся похожие места, сердце щемит, но не болит уже словно. Тэхен привык же. Ему нормально, честно. Жить вот так — нормально. Запястье колется, щиплет больно почти, и он тянется другой рукой рассеянно, чтобы кожу расчесать до крови, но вовремя одергивает себя, когда понимает, что что-то не так. Не так, как обычно. Ему больно, но боль эта странная какая-то. Такой не было еще. Она вверх по руке до локтя теплом ползет, плечо оглаживает, по шее невесомо проводит. Тэхен смотрит на запястье свое и видит на нем цифру семнадцать. Их точка невозврата. Число не меняется долгие пять минут, а потом начинает уменьшаться. Через несколько мгновений Тэхен во все глаза таращится на цифру пять и переводит совершенно обезумевший взгляд на входную дверь. Юнги не звонит. Тэхен сам открывает. И смотрит на него широко распахнутой жизнью, которая осталась все еще, которая вот, вот она, прямо здесь взяла и случилась с ним снова. Он хочет спросить, что Юнги здесь делает, да еще и в Сочельник. Хочет положить на его плечи ладони, чтобы проверить, не мираж ли перед ним. Хочет кричать, вопить, на колени упасть, может. Но Тэхен просто стоит и дрожащей рукой за косяк держится, потому что ноги как всегда подводят не вовремя. Юнги пьян. Он видит это по его мутному взгляду, который тот старательно отводит. У него в волосах снежинки блестят, стремительно тая, у него красный нос, потому что на улице сегодня совсем холодно, а в руках — книга какая-то потрепанная. Юнги молчит, подрагивает мелко и руку вперед тянет, прижимая книгу к груди Тэхена. Тот ее берет осторожно и не понимает. Кажется, с Мин Юнги вообще невозможно что-то понять. — Открой, — шипят на него. Тэхен открывает послушно в следующую же секунду и смотрит на засушенный бледно-желтый листик гинкго, вложенный меж страниц. Бледно-желтый, но почему-то ослепительно яркий. — Я не могу, — говорит Юнги, поднимая голову. Юнги смотрит в глаза его, а там чернее, чем раньше, чем во встречу первую, там надломилось что-то точно пополам и в бездну рухнуло, утягивая за собой миры целые. — Ты это уже говорил, — захлопывает книгу Тэхен. — Нет. Не говорил. Он честно понять пытается, смысл откопать в чужих действиях непредсказуемых и этом листике желтом меж потертых страниц. Честно пытается, но не получается совсем. У Ким Тэхена в этой жизни вообще ничего не получается. Жить без своего соулмейта — тоже. Юнги отодвигает Тэхена в сторону, заходит внутрь и хлопает за собой дверью. Тэхен все еще не понимает: ни когда его хватают за ворот фуболки, заставляя книгу выронить от неожиданности, ни когда трясут снова, еще и еще, в грудь кулаком ударяют обессиленно совсем, ни когда тянут на себя и целуют. У Тэхена внутри щелкает что-то, оживает разом, не фрагментами, у него по лицу слезы бегут непрошенные, мажут горячим по чужим щекам, щиплют губы солью. — Я не могу, — повторяет Юнги снова, голову к плечу его склоняя, — без тебя. Я не смог. А Тэхену вдруг так больно становится, как не было тогда, когда он спиной к целому миру повернулся, исчезая на улочках, на карте города потерянных. Навсегда, он думал. Навсегда, думал Юнги следом. Но у навсегда были другие мысли на этот счет, прямо противоположные. — Прости меня, — Тэхен обнимает руками Юнги крепко, но осторожно — боится все еще, что его оттолкнут. — Я должен был отпустить тебя. Сразу должен был, как только увидел. Но я пошел следом и… — Я бы тоже пошел. Не хотел бы, но пошел. Я никогда не хочу, но слишком часто оказываюсь возле твоего дома. Выходит, все мы марионетки. Выходит, против системы пойти невозможно. — Тебе все еще хочется? — Хотелось. Но я больше не могу. Я пытался, я так сильно пытался, — Юнги сжимает руки на его плечах, делает больно совсем, но Тэхен не дергается, Тэхен терпит, принимает с благодарностью. — Все в порядке, — он отстраняется осторожно, берет руку Юнги в свою, оттягивает рукав пальто, проводит большим пальцем по точке отчета. Юнги глаза прикрывает; губы сжимаются так плотно, что белеют совсем. — Смотри, — зовет Тэхен и подносит свою руку, — ноль у тебя, ноль у меня, — смотрит в чужие глаза надтреснуто как-то, — если их соединить, получится знак бесконечности. Он не говорит больше ничего. Смотрит на то, как тихо и неуверенно улыбается Юнги, и молчит. Они вместе молчат. Теперь говорить не обязательно. Вместе они — бесконечность. А бесконечности слова не нужны.