Завтра будет завтра

- Малфой? Я старательно сохраняю на лице вежливое выражение и опираюсь плечом о дверной косяк — нет, вовсе не потому, что ноги вдруг перестали держать, просто поза выглядит внушительно. Я боюсь, что ты с легкостью вновь пробьешь с таким трудом воздвигнутые щиты. Тебе ничего не стоит разрушить мою жизнь одним только взмахом руки. Ты молчишь. - Чем обязан? Я искренне надеюсь на то, что ты ответишь «ничем», развернешься и уйдешь. А я спишу все это на приступ белой горячки и вернусь к размеренной жизни — дом, работа, дом. И со временем вновь затолкаю все воспоминания о тебе в тот пыльный сундук, что некогда именовался душой. Но ты никуда не уходишь, усмехаешься и тянешь манерно: - Какой теплый прием, Потти. Может, пустишь внутрь? Не знаю, за каким таким чертом я сторонюсь, позволяя тебе пройти вглубь квартиры, но оскал получается не слишком гостеприимным. - Я тебе не Потти, кретин. Говори, какого черта пришел, и выметайся. - Что, даже выпить не предложишь, несносный? Болезненно дергаюсь, слыша до ужаса знакомое и некогда такое любимое слово, прячу слабую улыбку, зачем-то отворачиваясь к вешалке, и, взяв себя в руки, прохожу в гостиную, где без слов достаю бутылку виски, два стакана и никакой закуски. Как когда-то давно. Тысячу? Две тысячи лет назад? Нет, чертовых четыре месяца, за которые я успел смириться с твоим уходом! Не писал, не караулил у дома, не присылал вопиллеров — я тоже ушел. Пусть кривясь от боли, пусть задыхаясь, пусть через безумную злость и трясущиеся как у алкоголика руки, но я ушел. Не стал донимать глупыми «зачем?», «почему?», выкинул тебя из своей головы, как ты выкинул меня. Я больше не следил за твоей жизнью Я больше не следил за тобой. - Поттер... Ты жив? Оказывается, я завис над столиком с крайне задумчивым видом, сжимая в руке бутылку и стакан. И тогда я морщусь, неопределенно дергая плечом, хмурюсь, бурчу: - Задумался. - И разливаю виски по стаканам, до самых краев. - Так зачем пришел? Получается бездушно-безразлично, я сам поражаюсь этой пустоте в голосе, едва усмехаюсь и впервые за эти безумные полчаса смотрю в твои глаза — все такие же серые, холодные, непоколебимые, по ним невозможно ничего понять, потому что ты закрылся. Закрылся от меня. Знаешь... Понимание этого больно бьет по оголенным нервам. – Слышал, ты нашел себе новую пассию? Не думаю, что он лучше меня, Потти... Ты самодовольно ухмыляешься и делаешь глоток виски — огромный, по моим меркам, - даже не поморщившись. Ага, а еще аристократ. Но меня дико злит эта ситуация, твой вопрос лишь подливает масла в огонь, заставляет стиснуть кулаки так, что на ладонях отпечатываются белые полумесяцы — следы от ногтей. - Ты посмел заявиться в мой дом лишь затем, чтобы утвердиться в своем самолюбие? Знаешь что, знаешь!. - я почти задыхаюсь, но не кричу. - А не пойти ли тебе к черту? Я... Я его люблю! Последнее слово очень далеко от правды, большая ложь себе и тому человеку, которого Малфой так опрометчиво обозвал новой пассией. Тот парень, которому я всучил свое сердце, сидит в кресле напротив меня. Пьет. Выжигает взглядом. Дергается вперед и... - Ты что творишь?! Я успеваю лишь сдавленно охнуть, а ты уже рывком привлекаешь меня к себе, отталкиваешь, снова притягиваешь, стискиваешь в кулаке ворот моей рубахи, я отпихиваю тебя в сторону, а ты, озверев, припечатываешь меня к стене. Дышишь тяжело, словно загнанная лошадь, сгребаешь оба моих запястья одной рукой, фиксируешь у меня над головой, но я, чертов идиот, могу только завороженно смотреть в твои глаза. Потому что сквозь сотни масок прорываются эмоции! - Любишь, говоришь? Это его — любишь? Забыл меня, Потти, забыл?! Так я напомню, сейчас, сию же минуту... Я сопротивляюсь, вырываюсь, но ты грубо раздвигаешь языком мои губы, коленом вклиниваешься между ног, твои волосы в беспорядке, глаза горят, и я — горю. Отвечая на жесткий поцелуй укусами, - горю. Вырывая свои запястья из мертвой хватки, - горю. Притягивая ближе вместо того, чтобы оттолкнуть, - горю... - Малфой, Малфой... Чертов ублюдок, ненавижу, я так тебя ненавижу... Шепчу искусанными губами, а ты пихаешь меня на пол без единого намека на нежность. Так, что у меня искры из глаз летят, так, что я на секунду прихожу в себя — толкаю тебя в грудь, дергаюсь назад и тут же оказываюсь связан по рукам и ногам шипящим: - Инкарцеро! Все связи с реальностью рвутся, я не знаю, к чему привязан и не хочу знать, а ты, словно обезумев, рвешь полы моей рубашки в стороны так, что я слышу стук пуговиц, рассыпающихся по полу. - Ты мой, Поттер, слышишь? Ты не имеешь права на любовь, не после того, как... Не договариваешь и накрываешь мое тело своим, и сумасшествие накрывает меня, я пытаюсь потереться о тебя пахом, но ты грубо прижимаешь мои бедра к полу, рыча: - Нет. У меня стоит. У меня стоит и я извиваюсь под ласками давно позабытых рук, которые скользят по груди, царапают кожу ногтями, выкручивают соски, вырывая болезненные стоны, и уступают место губам, один за другим оставляющим на моей коже засосы — яркие, большие, кровавыми пятнами на белом холсте. - Поттер, чертов кретин, чертов гриффиндорец, для моих чувств ты, значит, натурал, а для его... Ну, сейчас ты у меня попляшешь! - выдыхаешь жарким шепотом в ухо, а я выгибаюсь, пытаясь почувствовать тебя как можно больше, весь твой жар, всю твою злобу, весь твой гнев. - Не дергайся. - говоришь и я невольно замираю. А потом стаскиваешь мои брюки вместе с нижним бельем до колен, рассекаешь ткань злобным «Диффиндо», отшвыриваешь лохмотья в сторону, а я... Я не могу даже возмутиться — просто лежу и впитываю тебя в себя и пытаюсь потереться о тебя членом, стоящим колом, при каждом резком движении шлепающим меня по животу, и смотрю, смотрю, смотрю! Май и июнь — самые счастливые месяцы моей жизни. Мне хочется спросить, помнишь ли ты, как в первый послевоенный вечер мы играли с тобой в «Правду или Вызов.» Хочется спросить, помнишь ли ты тот Минестерский бал, где, ревнуя, запугал пытавшихся ухаживать за мной парней так, что те аппарировали из зала, стоило им только на меня посмотреть. Хочется спросить, помнишь ли, как я, перепугавшись, нырнул за тобой в холодное озеро, когда ты, придурок такой, решил похвастаться умением плавать. Хочется спросить, помнишь ли ты плед, в который мы оба кутались после. Хочется спросить, помнишь ли ты нашу безумную, пьяную свадьбу в Вегасе... И мне совсем не хочется спрашивать, помнишь ли ты развод, который последовал одним только месяцем позже. И я не спрашиваю — я молчу и извиваюсь, потому что ты сжал мой член в кулаке и, полубезумно улыбаясь, вставил в меня сразу два чем-то смазанных пальца. И вытащил сразу же, скользкой рукой покрыл каким-то гелем свой стояк, шепнул: - Без подготовки. ...и вошел. Это было больно. Больно до слез из глаз, которые я тут же скрыл, отвернув в сторону лицо. Это было больно. Больно до полузадушенного стона, сдержать который не вышло. Это было больно. Дьявольски больно. - Не зажимайся. - властно. И я действительно обмяк, а ты начал двигаться, и я начал двигаться, ты вколачивался в меня, я насаживался на тебя, хрипя от боли, и темп был бешеный, и при каждом толчке что-то противно хлюпало, но мы двигались — сумбурно и слаженно одновременно, как давно. Как когда-то очень давно. - Поттер, Поттер... Ты обнимаешь ладонями мое лицо, меняешь угол, кажется, совсем случайно и из моего горла вырывается очередной стон уже далеко не боли. Это безумие, на наших лицах сейчас абсолютно звериные выражения, но мы не останавливаемся, мы дорвались друг до друга. Я хочу вернуть свободу рукам и ногам, хочу прижать тебя к себе, хочу быть максимально близко, даже, кажется, прошу, но ты жестко, тяжело дыша, отрезаешь: - Нет. А потом твоя рука обхватывает мой член, я, кажется, кричу, мир взрывается осколками, а мне рыдать хочется, да, рыдать! Я не понимаю, когда меня успела настигнуть развязка, но содрогаюсь под тобой. А ты подхватываешь меня под бедра и продолжаешь яростно, грубо втрахивать в пол, мои плечи давно стерты в кровь, но мне хорошо и до безумия плохо одновременно, я кричу, я шепчу: - Чертов, чертов слизеринец! Ты рычишь, замираешь в последней судороге и изливаешься в меня. По бедрам течет. Последнего поцелуя я не чувствую. Мир меркнет перед глазами. *** Я просыпаюсь в холодном поту в своей постели, шарю рукой под подушкой, цепляю на нос очки, включаю настольную лампу и устремляю пустой, ничего не выражающий взгляд в потолок. Кажется, по щекам течет, потому что я с безумной неотвратимостью понимаю: всего лишь сон. А завтра опять на работу. Завтра опять улыбаться. Завтра все равно наступит и с этим как-то придется мириться, а сейчас... - Поттер, придурок, кончай реветь, своим шмыганьем спать мешаешь! Этого не может быть, этого не может быть, этого не может быть, этого не может быть, этого не может быть! - Спи, несносный. На талию ложится теплая рука, чей-то нос утыкается в ухо, шею греет теплое дыхание и это «несносный» говорит само за себя. - Малфой, чертов Малфой, как же я тебя ненавижу. Ты уже спишь и ничего не слышишь, а я продолжаю шептать эту фразу до тех пор, как не закрываются глаза. Завтра ты можешь оказаться бредом, галлюцинацией, да хоть самим Мерлином! Но завтра будет завтра, а сейчас я поворачиваюсь на бок, притягивая тебя к себе, морщусь от боли во всем теле и, впервые за столько месяцев действительно счастливый, засыпаю. Завтра. Будет. Завтра. Конец.