Он никогда не сдаётся

Это была сделка. Сделка с хохочущим (нервно) шаманом в присутствии Вендиче, как всегда взявших на себя обязанность проследить за соблюдением обязательств. Кавахира так хохотал ещё и поэтому: Стражи мира мафии, что они могли сделать древнему шаману, которому желали и не могли отомстить уже несколько сотен лет. Следить за точным исполнением обещаний должен был кое-кто другой, и вот против этой силы шаман ничего не мог поделать. Но он не собирался ничего объяснять. – Ладно, Тсунаёши-кун, – сказал Кавахира, – это будет даже забавно. Я не стану нарушать своих обещаний, если ты сумеешь сделать всё то, на что сейчас соглашаешься. Я дам Аркобалено шанс. И твоим друзьям тоже. Но вряд ли мне придётся это делать. «Искупление» – так это называлось. Древняя традиция, обрывочные сведенья о которой сохранились в сказках да в легендах. А в Кавахире, в том виде, как его описали Тсуне, было слишком много от фей и злых колдунов. В общем, он решил попробовать, и целых пять секунд шаман изумлённо взирал на того, кто каким-то чудом (гиперинтуицией, не иначе) произнёс правильные слова, сделав предложение, от которого Кавахира просто не мог отказаться. Всё же ритуал был прост, как вбитый в стену гвоздь, и даже всего могущества шамана не хватило бы, чтобы «выдернуть» его и отменить воздействие. Здесь в игру вступила сила, стоявшая неизмеримо выше обоих участников, и сама Три-ни-Сетте стала гарантом нерушимости договора. Если бы Тсуна предложил хоть на каплю меньше, чем затребовал в обмен, Кавахира смог бы невозбранно вышвырнуть мальчишку. Но, видимо, всё та же интуиция подсказала ему, что предлагать. Закашлялся Талбот, слушая безумное предложение, замерли Вендиче, плотным кольцом окружив высокие договаривающиеся стороны, время замедлилось, и Аркобалено, в этот миг сражавшиеся ради освобождения от Проклятья, застыли кто где. Будто кто-то поставил мир на стоп-кадр. Тсуна опустился на колено, склонив голову, и только руки в перчатках были сжаты в кулаки, выдавая его напряжение. – Ладно, Тсунаёши-кун, – снова повторил шаман, уже не смеясь. – Ты не оставил нам обоим выбора. Я принимаю твоё предложение. Что мог отдать мальчик взамен жизней нескольких людей? Что могло быть равноценным недобровольной помощи Аркобалено в поддержании баланса? Тсуна предложил себя: свою жизнь, своё время, свои силы. Он стал слугой шамана по собственному желанию – по сорок четыре года за жизнь каждого человека, которого он захотел бы спасти. Учитывая, что он собирался помочь не только Аркобалено, но и вернуть к нормальной жизни всех Вендиче, а также спасти своих друзей, срок выходил немаленький. Он мог бы сотни раз состариться и умереть, но, к счастью, законы таких сделок работали по-своему: Тсуна просто застыл в том возрасте, в котором был заключён их договор. А ещё мальчику неоткуда было знать некоторые нюансы: да, Кавахира не мог не выполнить обещание, не мог не согласиться с предложением… но мог, например, увеличить срок службы за невыполненное задание, превращая это добровольное рабство из временного в вечное. Тогда Система сочла бы обещание Тсуны выполненным либо по истечению воистину огромного срока, либо по слову Кавахиры. А шаман не любил, когда его ставят в безвыходные ситуации. Он вознамерился доказать самоуверенному юнцу, что тот не справится: добровольный отказ от искупления был единственным способом избавиться от договора, связавшего обоих по рукам и ногам, – но, похоже, недооценил упрямства мальчишки (откуда только взялось, Реборн, что ли, привил?). Первые несколько сотен лет стали для Тсуны мукой, пыткой, личным адом. Миров было много – шаман один. Помощник пришёлся ему весьма кстати, хоть Кавахира никогда бы этого не признал. Он заставлял Тсуну находить людей, которые могли бы поддерживать равновесие и любым способом принуждать их к сотрудничеству. Он отправлял его убивать тех, кто мог бы угрожать существованию одного из миров, – как бы сильно эти люди и не-люди ни превосходили Тсуну в умениях и могуществе. Всю жестокость и глупость людей хотел показать ему шаман, отправляя в такие места, где сложно было чувствовать к людям что-то, кроме отвращения и ненависти. Он давал ему совершенно отвратительные, унизительные задания, о которых Савада предпочитал даже не вспоминать. Несколько десятков лет Тсуна провёл в облике птицы, и Кавахира использовал его как посыльного, насмешливо приговаривая, что Тсуна – его любимый питомец. Шаман стремился доказать, что совершенно напрасно мальчишка так легко дал кому-то над собой безграничную власть, а та же сила, что зафиксировала возраст Тсуны на пятнадцати годах жизни, не позволяла ему умереть в процессе. Иногда после выполнения заданий Саваду выбрасывало к ногам Кавахиры практически по частям, и тот, ругаясь, всё-таки принимался собирать увлекательный паззл. А ещё шаман внимательно следил, чтобы за всё это время Тсуна ни разу не пересёкся с двойниками тех людей, ради которых согласился на Искупление. Сколько-то мальчик держался только на воспоминаниях о друзьях, потом, когда время и насыщенная жизнь стали стирать из памяти лица родных, – на упрямстве, понимая, что если сдастся, то десятки лет его мучений пропадут зря. А потом он просто привык. Не обращать внимания на собственную боль и раны, отстраняться при выполнении заданий и не жалеть тех, кого ему предстоит уничтожить, не увеличивая тем самым срок своей службы, игнорировать подначки Кавахиры. Последнее шаману понравилось меньше всего. Как-то привык он за всё это время к яростным спорам, живому блеску глаз, к собеседнику, от которого ничего не нужно скрывать и который мог бы его понять. Превращение Тсунаёши в этакую копию Вендиче, только без бинтов и Пламени Мрака, в его планы не входило. И Кавахира… смягчился. Он принялся не только лечить Тсуну, но и учить, после каждого задания разбирая ошибки. После стольких лет одиночества, которые не могли разогнать короткоживущие потомки Сепиры, шаман привык к компании Тсунаёши и понял, что вовсе не хочет его потерять. А у Савады за эти века было достаточно времени, чтобы смириться. И лишь одно по-прежнему раздражало Кавахиру: – Если бы я не должен был вернуть тебя в твой мир в тот же миг, все те, ради кого ты сейчас стараешься, тебя давно забыли бы к этому моменту. Память людей так коротка… Стоят ли твои мучения их жизни? Тсуна сжимал кулаки. – Стоят. Спустя сотни лет шаман вкрадчиво спрашивал: – Уверен, ты даже не помнишь их лиц и имён. Выполняя мои задания, скольких людей ты встретил, скольких успел полюбить – и скольких из них ты убил? Ведь с их потерей ты же смирился. Так не пора ли признать свою ошибку, Тсунаёши? Понять, что твой поступок – следствие юношеского максимализма? Откажись от них. – Нет. Разговор повторялся из раза в раз, повторялись и аргументы, и ответ Тсунаёши. – Ты умер бы тысячи раз, если бы не сила контракта, приносящая тебя ко мне. Ты прожил бы нормальную жизнь обычного человека, если бы не твоё глупое обещание. Пытки и убийства, катастрофы, в которых ты побывал, и люди, с которыми ты встречался, изменили тебя. Твои же друзья помнят наивного и доброго мальчика. Как думаешь, примут ли они тебя такого? – Это неважно. Я не отступлюсь. – Какой же ты всё-таки упрямый, – вздыхал Кавахира и смотрел на Саваду так, будто у него болел зуб. – А ты не думал, что я никогда тебя не отпущу? – Рано или поздно, – отвечал Тсунаёши, – я научусь выполнять все твои задания. И у тебя не останется иного выхода по истечению срока, кроме как выполнить своё обещание. Для древнего шамана это уже было делом принципа: – А если я дам тебе задание, которое ты выполнить не сможешь? – Ты не можешь мне дать такое задание, которое нельзя выполнить совсем, наш договор тебе не позволит. А у меня достаточно времени, чтобы научиться. Так и случилось. Срок службы Тсунаёши подходил к концу, а задания Кавахиры исправно выполнялись. И шаман нервно ходил по комнате, понимая, что вот-вот должен будет расстаться с вечным спутником, что Тсуна вернётся в свой мир и умрёт там рано или поздно. Снова. Очередной его друг погибнет из-за людей (даже если сам Савада Кавахиру другом не считает, между ними слишком многое было, и во всей вселенной Тсуна, пожалуй, действительно был единственным, кто мог бы понять шамана). – Я закончил, – сообщил вернувшийся юноша (пусть даже юным он был только внешне). – Да, – Кавахира поморщился. – Ты не передумал? Всё также стремишься к своим людям? – Не передумал. А ты всё также ищешь способ меня задержать? – Ищу? Нет, Тсунаёши, я этот способ давно нашёл, – глаза шамана сверкнули за очками. – Я не собираюсь терять тебя из-за твоей глупости, ты слишком дорого мне обошёлся. – Я не твоя собственность, – напомнил Савада, не отстраняясь, когда Кавахира погладил его по щеке. – Ошибаешься, Тсунаёши, ты ведь сам дал мне на это право. Но зная тебя и твоё упрямство… я не хочу становиться твоим врагом. Поэтому я дам тебе последнее задание. Справишься с ним – и я признаю твою часть договора выполненной. Я даже готов всячески помогать тебе при его выполнении. Тсуна поднял взгляд, и в глазах его мелькнул отблеск надежды. Как бы он ни крепился, как бы ни язвил или ни пытался казаться равнодушным, Тсуну угнетало его положение. И хотя за долгие годы совместной жизни он понял Кавахиру и принял его поступки, память о первых сотнях лет служения и понимание, что шаман в любой момент может сделать с ним что угодно, не давали расслабиться. – Я слушаю, – чуть наклонил он голову. – Моё последнее задание, Тсуна, – Кавахира помедлил, прежде чем озвучить, – стань шаманом. Не так уж много тебе осталось. Осознание вспыхнуло во взгляде Тсунаёши: выполнение задания само по себе могло занять долгие годы, но тогда даже после завершения их контракта, он не умрёт – если только сам не захочет пожертвовать собой ради чего-то, как Сепира. Только от этого Кавахира его старательно отучал. – Ты же не рассчитываешь, что я отступлюсь и сдамся? – поинтересовался Савада. – Потому что я планирую справиться и с этим заданием. Пока ещё последний в мире шаман усмехнулся: – Я на это надеюсь. Тсунаёши действительно справился и однажды после того, как все их обещания были выполнены, снова добровольно пришёл к Кавахире. Как равный.