Цветочная болезнь.

       Оказавшись запертым в клетке вместе с Люцифером, Михаил стал замечать, что с его братом что-то не то. Иногда Падший начинал довольно сильно кашлять, закрыв рот ладонью. А потом на железном полу архистратиг встречал алые лепестки роз. Старший из братьев знал, что это, но отчаянно не хотел принимать то, что есть.        Время тянулось медленно, испытывая на прочность нервы заключенных. Поначалу Люцифер всячески издевался над душой Сэма, получая удовольствие от криков Винчестера. Михаил же был полностью увлечен Миллиганом, который даже не пытался сопротивляться, понимая, что все бессмысленно. И вскоре его душа, не выдержав пыток старшего архангела, просто растворилась в темноте Ада, оставив двух братьев наедине. Отчасти Майкл завидовал Сэмюэлю, ибо тот сейчас был свободен. Силы и желание спорить, а тем более драться, закончились у архангелов очень быстро, поэтому большую часть вечности они сидели в дальних друг от друга углах клетки. Угол, который занял Люцифер, был каким-то темным и мрачным. А угол Михаила был, напротив, довольно освещенным. При чем свет появился откуда-то сверху и мог существовать без источника.        Однажды, когда очередные раскаты грома врезались в слух, а молнии разрезали тьму на кусочки, Дьявол стал практически задыхаться от кашля, чему его старший брат не очень обрадовался. Все же тишину он любил больше, чем какие-то посторонние звуки. Пару минут архистратиг, не моргая, смотрел на Сатану, надеясь, что это все прекратиться. Но нет. Майкл тяжело вздохнул, поднимаясь на ноги и подходя ближе к младшему. Он просто сел рядом, а светловолосая голова Люцифера, только что переставшего кашлять, легла на плечо архангела. — Спасибо, — тихо прошептал Светоносный, держа в руке алые лепестки. — Я делаю это лишь ради тишины, — стальным голосом произнес архистратиг, глядя куда-то в пустоту.       Еще несколько раз Михаил позволял Первому Падшему вот так сидеть рядом. Обычно оба молчали. Старший, потому что упорно делал вид, что ему на брата плевать, а младший, потому что не хотел лишний раз злить Майкла. Но вечно так продолжаться не могло и это тоже перестало помогать. Люциферу становилось все хуже. И подобный Богу прекрасно видел это, а помочь, хотя очень хотел, не мог. Потому что так любить своего брата нельзя. Отец бы явно не одобрил, а потому архистратиг мог лишь незаметно любоваться Дьяволом, тонуть в голубых глазах его сосуда и внутри медленно разрываться на куски, наблюдая за ухудшившимся состоянием Сатаны. — Майкл, ты меня любишь? — вдруг охрипшим голосом спросил Люц, лежал на полу в окружении алых цветов. Он очень-очень давно понял, что по уши влюблен в своего брата. Но лучше бы он этого не понял никогда, потому как взаимности ожидать и не стоило. Еще и эта болезнь. Люцифер прекрасно знал, что ждет его, если в очень скором времени предмет его обожания не ответит на это чувство, название которому любовь. «Да! Да! Да!» — хотел крикнуть старший архангел, но только безразлично продолжил наблюдать за молниями, сверкавшими за пределами клетки. Он все не мог решить для себя, стоит ли продолжать делать все «правильно».        «Нельзя! Ты должен слушаться Отца. Ты должен быть послушным сыном, а любить брата ТАК — грех,» — твердило сознание, но измученный вид Дьявола раз за разом заставлял сомневаться в этих словах все больше и больше.       Михаил вдруг задумался, почему он вообще все еще хочет служить Богу, которого давно нет рядом и которому нет дела до собственных творений. Архангел о чем-то задумался, пока его не отвлек очередной кашель брата. Майкл посмотрел на бледное лицо Сатаны и теперь оно казалось еще белее, чем раньше. Глаза цвета неба в ясную погоду казались стеклянными, а в кулаке Падший как-то слабо сжимал розу.        И если бы у архангелов было сердце, если бы оно имело сейчас значение, то непременно бы замерло в груди Михаила. Он наклонился к Люциферу, вцепившись дрожащими пальцами в рубашку брата, и своими теплыми губами коснулся его холодных, бесконечное количество раз повторяя шепотом "Люблю." Но было слишком поздно, чтобы Светоносный хоть как-то отреагировал. По щекам архистратига катились горячие слезы, обжигавшие кожу. И лучше бы Майкл сгорел, чем оставался один в холоде Ада.