Unsere Sunden

      Темнота...       Пожалуй, именно это слово первым приходит на ум, когда в голове неровными, жуткими узорами складываются мыслеобразы, грубыми мазками художника — экспрессиониста накладываясь один на другой, давя под черепную коробку, затмевая разум, сжимая и обволакивая, душа изнутри. Темнота ночи, почти что не освещённой неоном и фарами больших городов. Темнота зданий, крохотных, подобно спичечным коробкам, в безмолвии и пустоте застывших. Темнота в людских сердцах.       И, подобно факелу, над всем этим возвышающийся костел, тот самый, куда им нужно войти. Тот самый, из которого возвращаются другими людьми или не возвращаются вовсе. Тот самый, где ведёт свои проповеди Иосиф Сид, главарь то ли террористической организации, то ли секты, чёрт его разберёшь, а, впрочем, плевать, когда-то давно это стало синонимами.       Тяжёлые, сделанные на совесть, испещрённые, изрезанные множеством слов, цитат из Библии на разных языках, двери церкви открываются, обнажая нутро, ослепляя исходящим изнутри светом, неровным — от свечей, и льющимся, будто бы из параллельного измерения, - из окна. Внутри душно, надышано, потно и мерзко, как в болоте, как в гадюшнике, ком страха и отвращения вперемешку подкатывает к горлу, вызывая рвотные позывы. Сколько не мылись эти люди? Сколько не меняли одежду? Риторические вопросы, не высказанными, оседают где-то в подкорке, не находя внятного ответа. Шериф оставляет Хадсон у двери, выражаясь простым языком, на шухере, остальные заходят внутрь, делая шаг в бездонную, прогнившую пропасть. Он вздыхает, переступая порог последним. В спины смотрят дула по меньшей мере сотни винтовок.       Иосиф Сид, полуобнажённым, (и почему его никто не учил, что светить телесами перед паствой — на самый лучший вариант развития сюжета), стоит на возвышении, вещая со своеобразной кафедры какую-то религиозную чепуху о покаянии, грехах и конце света, который культисты называют Коллапсом, спускается, когда майор, не выдержав, светит у его носа ордером на арест. Спокойный, как удав, разве что не улыбается голливудской улыбкой. Плевать, ему плевать, он пришёл сюда только, чтобы арестовать этого безумца, выполнить работу, получить значок лучшего сотрудника месяца и свалить куда подальше, в Нью-Йорк, например. Кто же мог знать, что эти сумасшедшие действительно, как в какой-то дурной игре, обложившись оружием, скорее напоминают армию, чем секту. Армию варваров.       Маршал называет его салагой, требует заковать Сида в наручники столь приказным тоном, будто бы только что сам сошёл со всё того же помоста. И он подчиняется, раздаётся щелчок металла, накрепко сцепляющего запястья, не давая вырваться или выхватить оружия, и вот, Иосиф Сид, Отец, стоит, всё так же продолжая пристально смотреть прямо в глаза, самодовольно, уверенно, надменно, будто бы знает всё наперёд, просто молчит, вырубить бы его, чтобы не излучал бахвальство, не давил, не пытался сломить даже сейчас, находясь в проигрышном для себя состоянии. «Салага» разворачивает Отца спиной к себе и ведёт к двери, пройти пару метров, уже вертолёт, а дальше — прочь из этого проклятого места.       Касается кобуры на поясе, готовый в любой момент достать пистолет, пристрелить ублюдка с промытыми мозгами, который полезет спасать свою Мессию. Впрочем, никто не лезет, наоборот, расступаясь, позволяя их чуть ли не богу пройти, нескольких особо истеричных женщин отталкивает маршал, а впрочем, всё проходит спокойно.       Слишком спокойно.       Так просто...       Будто бы не лидера секты задерживают, а мелкого воришку какого, ей-богу. В груди, вскипая, поднимается подозрительность, капая на мозг не хуже напряжённой обстановки, пусть он и «салага», помощник, но годы тренировок в полицейской академии берут своё — такое затишье бывает только перед бурей.       И, как только они сажают Иосифа в вертолёт, буря разверзлась. Сотни, если не тысячи, сумасшедших культистов слетаются на них, будто падальщики, отпущенная пружина, палят из автоматов по вертолёту, по лопостям, по закрывающейся двери, некоторые особо отбитые пытаются завалить вертолёт, наваливаясь своим телом. Один достал РПГ...       Длинная, одетая в чёрную перчатку ладонь ложится на плечо, сжимая цепкими пальцами, заставляя отвлечься, повернуть голову, чтобы ошалелыми глазами уставиться на высокую фигуру, покровительственно склонившуюся к самому уху.       - Ударишь сейчас — потеряешь Отца навсегда.       Голос, как змеиное шипение, пробирающий до костей, низкий и мягкий, с какой-то хрипотцой, с придыханием, заставляет культиста сглотнуть, нервно, почти испуганно, наклонить голову, спрашивая: «Что же мне делать?» Фигура, отстраняясь, отвечает, будто бы размышляя вслух, прикидывая варианты, прищуриваясь, поднося ладонь к подбородку, смотря на начинающий подниматься ввысь вертолёт:       - Если испортить лопасти, но при этом ничего не взорвать...       Культисту больше не нужно слов, он бросается на амбразуру, на ходу роняя РПГ, прыгает, цепляясь мозолистыми пальцами за шасси, карабкаясь вверх, к лопостям, разрывающим его тело на куски, наматывающим внутренности, путающимся в кишках. Кровь мученика брызгает во все стороны, застилая обзор пилоту мерзким алым пятном на стекле. Вертолёт, ожидаемо, падает, так и не набрав смертельной высоты.       - Хороший мальчик... - тонкие губы кривятся в садистской полуусмешке.       - Берите оружие, - крик Иакова, громкий, давящий на уши, поставленный армией и войной, раздаётся подобно грому, заставляя защитников построится, обратив свой взор на Вестника, - нам нужно спасти Отца и найти грешников.       Сектанты все обращены в слух, бряцают оружием, готовые с открытым ртом следовать за Солдатом, идут в сторону крушения, подобно потоку. Он ухмыляется, поправляя воротник кожаного плаща да стряхивая с рукавов невидимые пылинки, закладывает руки за спину, разворачиваясь на каблуках военных сапог, идя в противоположную людской массе сторону.       В этой толкучке никто не заметит одинокую фигуру, возвращающуюся обратно в церковь...