Демон цветущей сакуры

      Нежно-розовые лепестки плавно кружатся в тёплом воздухе, взмывают в лазурную высь, усеянную крупицами белоснежных облаков, стремительно пикируют вниз, но у самой земли замирают, неслышно, мягко опускаясь на сочно-зелёную траву. Ветер тихо шепчется с деревьями, с трепетом затрагивая ткань белоснежного кимоно.       Шаги беззвучны, как немой крик отчаяния, что срывается с губ от осознания, что всё потеряно, покрылось пеплом забвения собственной памяти, и лишь маленькие, пёстрые пятна чувств ещё жили глубоко в душе. Взвивались чёрной змеёй, жалили в самое сердце, что не билось уже много десятков лет. Падали в пучину отчаяния, затягиваемые безысходностью. Парили в вышине, как птицы, выпущенные на свободу из клетки.       — Прекрасный… — тихий шёпот бледных губ разрывает тишину, приглушает шорох сотен, тысяч лепестков.       Позади — холодная тьма, скрывающая чудовищ похуже, что он видел при жизни. Впереди — пугающая неизвестность, наполненная сожалениями и пустыми надеждами. Сейчас он на развилке двух дорог. Душа рвётся к свету, обжигающему бледную кожу, бликами играющему на светлых волосах. Ноги сами бредут во тьму, просто потому, что там уже всё знакомо, и даже самая невыносимая боль испытана.       — До чего прекрасен мир… — снова шёпот, вновь боязнь разрушить красоту тишины. — Неужели всегда так было? Так хорошо и легко. Свет… Сколько я его не видел?       Одинокая слеза, прозрачная, как горный хрусталь, стекает по щеке, срывается с подбородка и падает вниз, впитываясь в землю. Из груди неожиданно вырывается всхлип. Полный детской радости, он перерастает в плач, счастливый и горький одновременно, сладкий, тягучий, как мёд, превращается в лёгкую улыбку, застывая на устах.       — Счастье… — беззвучно срывается с губ, и ёкай поднимается с колен, отряхивается и маленькими, неуверенными шажками бредёт дальше. — Как оно приятно на вкус…       Танец лепестков всё завораживающей, всё прекрасней кружатся тонкие ленты розового атласа, обвиваются вокруг рук, будто приглашая, заманивая вдаль. Но он бежит, теперь уверенней, дальше и дальше в поисках одного-единственного ёкая.       — Сенсей, ты же здесь. Я ведь знаю, чувствую. Отзовись, Нянко-сенсей! — просьба настолько громкая, что стая птиц испуганно срывается с веток и улетает. — Пожалуйста…       В ответ слышится тишина.       Тупая боль ранит сердце, кажется, ещё чуть-чуть, и оно разорвётся на куски. Руки сжимаются в кулаки, решимость ясно читается в глазах, пусть в них и блестят непрошенные слёзы.       — Сенсей! — крик отчаяния и просьбы, полный привязанности, не может остаться не услышанным.       Ведь так нельзя. Жизнь не настолько жестока. В подтверждение этому ветки сакуры хрустят под тяжестью небольшого, но увесистого тела, шелестят лепестки, словно занавес. И вот, через несколько мучительно долгих мгновений, белый кот с оранжево-серыми пятнами грузно опускается на землю, неуклюже переваливается и что-то бурчит себе под нос.       — Сенсей… — радость плещется через край, и Нацуме, просто Нацуме Такаши, не ёкай, человек, чувствующий тепло, срывается с места и заключает в удушающих объятиях неуклюжего, но грозного кота. — Нянко-сенсей, я так рад…       Нянко-сенсей чуть прищуривается. Будто пытается разглядеть нечто иное, искажённое тьмой, но видит одно и то же — наивный мальчишка. Ничего более. Наверное именно поэтому Мадара закрывает глаза, расслабившись в тёплых объятьях человечишки, который теперь таковым не является.       Ёкай. Демон. Не человек.       «Одного поля ягоды», — мимоходом думает Нянко-сенсей, не спеша разрушать царящие идиллию и покой. Ведь сейчас ему так хорошо, пусть и не хочется этого признавать. Пусть тот, кто его обнимает, уже другой, пусть он сам этого, скорее всего, не осознаёт.       — Нянко-сенсей, — наконец оторвавшись от кота, Нацуме улыбнулся, а Мадара вскользь подумал, что так улыбаться может лишь чистый душой человек, — чем же ты занимался всё это время? Наверное, пил сакэ и жил припеваючи?       Нянко-сенсей отвечает не сразу. Не говорить же этому человечишке, что он каждую секунду места себе не находил, днями бродил по округе, вспоминая пережитое вместе с этим несколько наивным, но таким добрым мальчишкой, что напивался до беспамятства он только тогда, когда пустота в его сердце становилась слишком невыносимой, раздирая душу и, казалось, плоть. Ведь не поймёт, насколько он стал дорог ему. Пусть теперь ёкай, сердце его по-прежнему человеческое.       — А-то как же! — гордо приподняв уши, с чувством собственного достоинства ответил Мадара, высвобождаясь из крепких, но тёплых объятий и спрыгивая на землю. — На тебя у меня вообще времени не оставалось.       Нацуме привычно вздыхает, а у кота неприятно колет к груди. Столько лет, а он всё тот же. Но какое выражение проступит на его лице, когда он узнает, сколько лет прошло на самом деле, а не по его собственным подсчётам? Ведь время в двух измерениях течёт по-разному…       — А ты всё тот же, — улыбнувшись уголками губ, роняет Такаши, прищуриваясь от порыва слишком сильного ветра.       Сакуры шепчутся между собой, а лепестки источают приторно-сладкий аромат, который улетучивается слишком быстро, чтобы запечатлеть его в памяти. Нацуме кажется, что он раньше помнил его, но сейчас почему-то позабыл. Зато дорогие ему лица слишком отчётливо всплывают в памяти.       Нацуме, изменившись в лице, молча смотрит вдаль. Сенсей, будто почуяв неладное, искоса смотрит на мальчишку. На мгновение, всего на ничтожное мгновение мир затихает, но чувства в противовес кричат всё громче и громче.       — Нянко-сенсей… — задумчиво тянет Такаши, на лбу проступает морщинка пережитых страданий. — Сколько меня не было?       Мадара фыркает и отворачивается, будто обиделся на вопрос. На самом же деле не хочет показывать печаль, что застыла у него в глазах.       — Да какая разница? — пренебрежительно спрашивает кот, семеня по земле маленькими шажками. — Зачем тебе это?       Ответом ему служит упрямый, полный тупой боли взгляд. Будто новоявленный аякаши чувствует, что произошло нечто непоправимое. И Мадара, полный нерешительности, под натиском карамельных глаз сдаётся и тяжело вздыхает.       — Шестьдесят лет, — глухо отвечает кот, каждой клеточкой своего тела чувствуя, как содрогнулся Нацуме, как он чуть ли не до крови прикусил губу. — Тебя не было шестьдесят лет.       — Вот как… — обессиленным эхом откликается Такаши, а на губах появляется размытая улыбка — на этот раз кривая, полная боли и сожалений, несбывшихся надежд.       Ветер по-прежнему играется с нежными лепестками, как с недолговечными куклами, что легко сломать. Всего на секунду Нацуме хочется стать свободным, подобным ветру, чтобы не чувствовать боли и пустоты в своём сердце. Позади него — холодная, неприветливая тьма, но именно там Такаши видит спасение. Среди злобы и духа смерти легко забыть о потере, а лица становятся расплывчатыми, настолько, чтобы о них можно было не вспоминать. Ноги сами несут его назад, в темноту, но кто-то настойчиво дёргает его за ткань кимоно, заставляя остановиться.       Взгляд у Мадары пронзительный и непривычно резкий, а на самой глубине зрачков притаилась грусть и тоска. Теперь перед Нацуме стоит не неуклюжий кот, а могущественный, величественный ёкай с белоснежной шерстью, что искрится в неярком свете солнца.       — Куда это ты собрался? — в голосе ёкая слышится еле отчётливое раздражение. — Думаешь, я тебя отпущу после стольких лет, что я тебя не видел? Ты всё такой же наивный.       Нацуме удивлённо моргает, не веря собственным ушам. Тьма отступает, но прячется в его тени, готовая в любой момент поглотить. Боль ещё остра, и Такаши уверен, что она острым колом засела у него в сердце навсегда, но, вот чудо, — разделить неподъёмную ношу с кем-то легче, чем страдать в одиночестве. Ведь Нацуме знает, что неуклюжий кот его не бросит. Ждал и дождался. И он все эти годы ждал встречи, терпел боль тёмной ночи мира демонов, веря, что в конце его ждёт свет.       Свет, объятый танцем лепестков. Свет, что оковами ложится вокруг запястий, привязывая к миру сему. Свет, что он так жаждал.       — Я больше не позволю тебе погрязнуть во тьме, — Мадара пронзительно смотрит на Нацуме, будто пригвождая взглядом к земле, чтобы не сбежал. — Жалкий, никчёмный человечишка. Ничего-то ты без меня не можешь…       Нянко-сенсей тяжело вздыхает, прикрыв глаза. Такаши же чувствует, как начинает щипать глаза, но он изо всех сил сдерживает слёзы — ведь не плачут, когда на душе грустная радость раздирает плоть. Потому что сейчас эта влага на лице совершенно лишняя.       — Как же я рад, что ты со мной, нянко-сенсей… — тихо шепчет Нацуме и чуть улыбается.       В ответ Мадара лишь фыркает. Просто потому, что сказать в ответ нечего, кроме таких же слов. Из-за своей привязанности к этому человечишке, что ушёл из этого мира слишком рано, он был вынужден страдать столько лет. Зря говорят, что шестьдесят лет для ёкая — лишь мгновение. Слишком уж долго они длились.       Зато теперь, когда этот человечишка рядом, года полетят куда быстрее и будут наполнены радостью и весельем с закадычными друзьями; пусть на мгновение, всего на одно, в чужих глазах отразится печаль, которая, впрочем, быстро сотрётся, но останется навсегда.       — Что ж, с возвращением, Нацуме, — с ноткой шутливости произносит Мадара, а Такаши в ответ искренне улыбается.       Ведь верный друг теперь рядом и поможет справится с горем. Потому что танец лепестков всё манящей и прекрасней, а он сам — демон цветущей сакуры.