Эффект рыжей бабочки

      Неожиданно, откуда-то справа, раздался мужской голос.       — О, Дазай-кун, ты уже тут.       Я резко повернула голову на звук, и она тут же напомнила о себе волной сильной боли. От нее даже в глазах потемнело. Ощущения были такими, будто сначала в тиски зажали виски, а потом, где-то под черепом, раздался звон нескольких сотен колоколов. Пришлось прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы из рта не вырвался сдавленный стон. Зажмурившись и сглотнув подступившую к горлу тошноту, веки я так и не разомкнула. В таком положении меньше кружилась голова, и почти не подташнивало.       Вздохнула. Я искренне благодарила высшие силы за то, что они помогли мне избежать головной боли пару мгновений назад и позволили без последствий скинуть Осаму с кровати; за то, что мальчишка ответил за свой длинный язык.       — А вы, я смотрю, уже успели подружиться.       В таком положении решила не делать лишних движений и не крутить головой. Просто замерла, молча вслушиваясь в непонятные слова, произнесенные незнакомцем, который незаметно вошел в палату. Я не услышала, как открылась дверь, и мужчина зашел. Знает ли он английский? И если и знает, то сколько успел услышать? И кто это вообще такой? Кто-то из персонала больницы? Или этот кто-то мафиози?       — Мори-сан, у этого злобного лепрекона что-то не так с головой!...       Дьявол!       Дальше вслушиваться в лепет Дазая, показывающего свой актерский талант, для меня уже не имело никакого смысла. Все, что нужно было, я выяснила. И не сказать, что полученные знания вселили надежду на лучший исход, скорее наоборот.       Пару минут общения со мной Мори хватит, чтобы понять, что я – не Накахара Чуя, а кто-то совершенно иной. Я не понимаю японский и не говорю на нем – раз. В душе не чаю, что происходит сейчас в бродячих псах – два. Не знаю, как пользоваться даром, способным отправить меня к праотцам и сравнять все вокруг с землей – три. Никого не знаю в лицо – четыре. Что уж там говорить, я никогда не была в Японии – пять.       Продолжать этот список не имело смысла: ему не было видно конца. И все это дарило мне воистину уникальную возможность побывать в подвалах Портовой мафии в компании пыточных инструментов и очаровательной Озаки-сан с ее людьми. Дазай явно еще не дорос до мастера пыток. И, к слову, слава Иисусу.       Легче мне, правда, от этого ни капли не стало. Напряжение. Чувствовала бесконечное напряжение. Нервы натянулись до предела, а активный мыслительный процесс, словно пресс, медленно сдавливал мозг. Я не знала, что нужно делать, поэтому решила действовать по обстоятельствам. Слишком мало сведений, чтобы что-либо предпринимать. Изобретательность – суперспособность русского человека.       — Чуя-кун?       По спине пробежался ворох мурашек. Язык мой – враг мой. Это только в детских сказках главный герой обводит вокруг пальца опытных, коварных и хитрых интриганов, которые без задней мысли верят каждому слову попаданца и ведутся на его честное личико и красивые глаза. Это только в книжках никто не замечает за ним ни странных привычек, ни готовности ко всем грядущим событиям, ни поразительной осведомленности обо всех и обо всем. Обыграть Дазая? Раз плюнуть! Сделать Огая своим должником? Легче простого! Подружиться с Федей и гонять с ним чаи на кухне? Как два пальца!       Но реальность, увы, намного трагичнее и печальнее, чем сюжеты художественных творений.       — Я не понимаю японский, — сказала я.       Фраза на английском вновь легко сорвалась с губ: без каких-либо проблем. Сначала я не обратила на это внимание, потому что была уверена, что... что я это я. А теперь все иначе. На удивление, язык Чуе не был чужд. Произношение у него не хромало, звуки выходили чистыми и чёткими. Поразительно       На мой ответ Дазай скептически фыркнул, но ничего не сказал. Из уст подпольного врача не вырвалось ни единого звука. Я слышала только его шаги, шуршание одежды и скрип кровати, на край которой он сел. Тишина, повисшая в палате, угнетала.       Приподняв веки, заново привыкала к свету в палате. В этот раз картинка перед глазами приняла четкость гораздо быстрее, чем в прошлый. Что не могло не радовать: все-таки мне нужно было видеть и Мори, и Дазая, чтобы ничего не упустить из виду. К сожалению, тошнота все еще не прошла.       Огай по-прежнему молчал, не отводя от меня тяжелого взгляда. Он определенно что-то обдумывал. Выглядел мужчина, мягко говоря, не очень: сине-фиолетовые мешки под глазами особенно ярко выделялись на бледном лице, они придавали ему изнеможенный вид; черные волосы были неряшливо собраны в низкий хвост, чтобы длинные пряди не лезли в глаза; трехдневная щетина и замусоленный халат – на лицо сверхурочная изматывающая работа и хронический недосып.       — Хорошо, Чуя-кун, — наконец заговорил Мори, — как ты уже понял, ты оказался здесь не просто так. Я хочу немного поговорить о взрыве, образовавшем конусную улицу, и предложить тебе взаимовыгодное сотрудничество.       Мужчина не стал тратить время на выяснение проблемы, связанной с резкой потерей знаний «родного» языка. Но это не означало, что Огай к этому вопросу не вернется. И от этого у меня засосало под ложечкой. Чуя еще не присоединился к мафии и не стал подчиненным Мори. Непонятно, чего от него ожидать.       — Я понимаю, что ты не в восторге от моего предложения, учитывая все, что успел сделать с городом мой предшественник, однако... — Огай остановился, взглянул мне в глаза, оценивая мою способность воспринимать информацию и сделав для себя какие-то выводы, продолжил: — Предыдущий босс скончался от тяжелой болезни. И я был тем, кто находился с ним до самого конца...       «Да... был ты с ним до самого конца, собственноручно вскрыв глотку вышедшему из ума старику», — подумала я. И, судя по слегка прищуренным глазам Огая, он уловил нотку скепсиса в моей мимике – плохо.       —...Разве ты не хочешь убедиться в том, что слухи о воскрешении этого тирана – ложь? Разве ты не был бы расстроен тем, что правда так и не установлена?       Я продолжала хранить угрюмое молчание. Мне неожиданно вспомнилось, как мама в детстве не уставала напоминать одну простую истину, продиктованную народной мудростью: слово – серебро, молчание – золото. И, как ни странно, это правило практически никогда не давало сбоя, потому что и вправду порой нет ничего лучше молчания. Слова, слетевшие с языка, иногда могли неправильно услышать, не так понять или истолковать их превратно – и тогда тебя мог ждать не очень хороший конец. В моем же случае... очень не хороший. Пока собеседник сбит с толку молчанием, есть время на то, чтобы еще более тщательно все обдумать. В том числе и то, что нужно будет сказать, когда молчать станет не выгодно и глупо.       Одного такого «воробья» уже упустила, не оценив в должной мере обстановку, и теперь симулировать полную амнезию у меня не получится. Потому что невзначай упомянула Огая, решив, что мальчишка с медовыми глазами просто-напросто прикалывается надо мной, представившись известным японским классиком. Впрочем, винить себя за неосторожность не имело смыла. Осознать реальность попадания в другой мир задача очень сложная и в здравом уме практически невыполнимая. Ощущение едущей крыши – не из приятных.       Изображать другой вид потери памяти равносильно феерическому провалу. Поскольку вероятность облажаться из-за отсутствия нужных знаний о признаках частичной амнезии была слишком высока. Мори врач, и он далеко не идиот. Поэтому этот вариант отпал сам собой.       Огай был абсолютно спокоен. Он терпеливо ждал, когда я наконец заговорю. Его стан и выражение лица ничуть не изменились за эти несколько минут – это вселяло уважение. Бывший врач не был настроен враждебно, но и на доброго дядечку, после работы разбавляющего водой спирт до нужного градуса, мужчина тоже не тянул. Скорее он больше напоминал волка, отчаянно пытающегося влезть в овечью шкуру. Но это выходило у него из рук вон плохо. По крайней мере, его обманчиво доброжелательный вид не ввел меня в заблуждение.       Буквально кожей чувствовала на себе полный любопытства взгляд Дазая. И я не смогла удержаться, чтобы не мазнуть по юношескому лицу своим, недовольным. Я не любила, когда меня бесцеремонно разглядывали, словно картину в музее. Он сидел на стуле, рядом с кроватью, и, склонив голову набок, смотрел то на меня, то на Мори. Поймав мой взгляд, вытянул губы в мерзкой ухмылке. Раздраженно дернув уголком рта, отвернулась от него и провела кончиком языка по сухим губам, смачивая их перед тем, как произнести на английский манер следующее:       — Боюсь, что я ничем не могу вам помочь, сэр.       На последнем слове у Огая еле заметно приподнялась бровь – удивлен.       — А мне кажется, что очень даже можешь. Очевидно, что слухи об Арахабаки, уже долгое время преследуемого тобой, и слухи о якобы восставшем предшественнике взаимосвязаны, поэтому даже обмен информацией, поможет нам извлечь из этого сотрудничества максимум выгоды, — Мори мягко улыбнулся, пытаясь расположить к себе, — ну так что, Чуя-кун?       Дело запахло керосином и горящей на кончике спички серой. В голове, отдающейся тупой болью, заскрипели извилины. Нужно было срочно придумать, как выплыть из дерьма, которое неожиданно окружило со всех сторон, куда ни глянь.       Настоящий же Накахара, судя по возрасту Осаму, к своим пятнадцати-шестнадцати годам уж точно не говорил на шести языках и не занимался альпинизмом. И у меня был еще один вариант развития событий: косить даже не под идиотку, а грамотно симулировать ксеноглосию или же расстройство идентичности.       В психиатрии, насколько я знаю, некоторые врачи до сих пор так и не смогли прийти к единому мнению: разные это заболевания, или они являлись одними из многих разновидностей шизофрении. Это практически прямой путь в психиатрическую клинику. Но это явно лучше, чем мучительная смерть в мафиозных подвалах. Что с сумасшедшего взять-то, а?       Хотя прожить всю жизнь в психушке перспектива так себе, если честно. Лекарства, сажающие внутренние органы и делающие из сознания воздушную сладкую вату, однообразный режим дня, общество людей с поврежденной психикой и диагноз диссоциативное расстройство идентичности – все это не воодушевляло от слова совсем. Я бы такой жизни долго не вынесла и попыталась бы сбежать или покончить с жизнью любыми доступными способами. Гнить в закрытом помещении, переживая изо дня в день день сурка – явно не для меня.       Люди, страдающее от раздвоения личности, вроде как не всегда нуждались в пожизненном стационарном лечении. Они вполне могли существовать и вне стен психиатрической лечебницы.       И тут меня внезапно посетила мысль, что от душевно больных эсперов просто-напросто избавлялись: отстреливали как бешеных собак. Но, вспомнив про глубокую затяжную депрессию Осаму и другие его социопатические странности и явно не очень, скажем так, здорового Гоголя, чуть-чуть успокоилась, всего самую малость.       И если хорошенечко подумать, то у них тут у всех что-то не так с головой.       Тем не менее, был еще и другой вариант. Мори мог воспользоваться моей «амнезией», навешав лапши на уши и предложив помощь, от которой мне было бы сложно отказаться. Правда, перед этим из меня вытрясли бы всю душу. Так как иного выбора у меня-то, если посмотреть, и нет. Город незнаком, на местном языке не говорю, документов нет и денег, соответственно, тоже, а еще способность – кот в мешке, от которой одни проблемы. И мне якобы пришлось бы согласиться на предложение Огая, если таковое от него поступило бы. Мужчина он дальновидный, поэтому не отпустил бы Накахару в свободное плавание, однажды заполучив его в руки.       Однако даже из такого переплета вполне возможно выпутаться и в одиночку. Я и не в таких передрягах успела за свою насыщенную жизнь побывать, путешествуя по разным странам. Недаром у нас образовался такой фразеологизм, что язык способен и до Киева довести. Однако, к сожалению, не все так просто: для начала нужно было сообразить побег. И на этой мысли у меня вновь разболелась голова, напрочь отсекая способность не только здраво мыслить, но и хоть как-либо думать.       В итоге в ближайшем будущем меня могло ждать примерно следующее: либо адские пытки и смерть, либо психушка и смерть, либо кровавые будни мафиози и смерть.       — А если я откажусь?       — Все просто, Чуя-кун: я убью тебя.       Улыбка, появившаяся на губах мужчины, никак не вязалась с тем, что он только что сказал. Эта фраза из его уст прозвучала так естественно и непринужденно, будто мы с ним обсуждали выпавший в июле снег в Краснодарском крае или оттепель в январе в Чукотском автономном округе, а не мое убийство. У меня даже дар речи пропал, несмотря на то, что отличиться особой болтливостью во время разговора я, в общем-то, и не успела.       — Хотя... нет. Я, пожалуй, погорячился. Устранить тебя будет довольно проблематично даже для Портовой мафии, так что, — он пожал плечами, — я просто-напросто убью всех твоих товарищей из... как же организация, в которой ты состоишь, называется?... «Бараны», «Козероги»... Ах, точно! Я просто прикажу перерезать всем твоим приятелям из «Овец» глотки, как насчет этого, Чуя-кун?       Мгновение, и мое лицо перекосило. Меня охватила такая первобытная ярость, что в какой-то момент мне показалось, что я накинусь на Мори и собственноручно сверну ему шею. Внезапная вспышка гнева застала мою хладнокровную натуру врасплох. Глаза буквально заволокла алая пелена, и спадать не торопилась вопреки здравому смыслу. Со мной никогда такого не происходило, а тут прям накрыло. И тут мне подумалось, что эта реакция и не моя вовсе, как и появившееся из ниоткуда злость на Дазая. И это осознание испугало не хуже, чем намерение Огая перебить друзей Чуи, словно скот, ради информации, имеющейся у настоящего Накахары. Мужчина не мог не просчитать количество проблем, которые могут свалиться на голову мафии из-за вспыльчивого рыжеволосого мальчишки, в руках которого заключена огромнейшая разрушительная сила, если он лишится всего. Или расчет сделан на то, что Чуя пойдет на попятную, согласившись на сотрудничество? Или все то, что бывший подпольный врач сказал, – чистой воды блеф?       Огай тем временем, правильно оценив ситуацию, незамедлительно достал из кармана своего засаленного халата рацию. Он большим пальцем увеличил на передатчике громкость, чтобы мне было хорошо слышно, что происходит на том конце радиоволны. Глаза широко распахнулись от услышанного. Мори и вправду собрался убить ради каких-то сведений толпу перепуганных детей. Детей! Они кричали и звали на помощь, звали его, Чую, которого с ними теперь нет и никогда не будет!       Их всех убьют.       Эта мысль набатом била по сознанию, и с каждым новым таким ударом меня сильнее затягивало в пучину скользкого страха и ужаса. На мои хрупкие плечи лег груз нескольких десятков невинных душ. Им всем конец, потому что я не в силах дать то, что нужно Огаю. Чувствовала, что хорошо бы что-нибудь сказать, но не могла произнести ни слова.       В голове крутилось лишь одно: «Их всех из-за меня убьют».