Давай поговорим?

Никем не озвученное «давай расстанемся» витало в воздухе. Джонхан сидел на диване, поджав ноги, и смотрел нечитаемым взглядом в пол. «Я не уверен, что могу доверять тебе, Джонхан. Сегодня одно, завтра другое», — звучали в голове слова Джису. И правда, на самом деле — чего он ждал? Чего так наивно все это время хотел от Хона Джонхан? Что однажды он изменится, что перестанет быть полным идиотом и начнёт слушать его «плохие» советы, как на самом деле стоит поступить «правильно»? Он ждал, что Джису увидит, что каждое его действие, каждый шаг ведёт к тому, что Джонхан в итоге страдает? Всё, о чём Юн просил его — было чёртово доверие. Казалось бы, такая малость, просто доверять, но оказалось, что между ними была слишком огромная пропасть, чтобы этот мост вообще можно было воздвигнуть. Или Джису просто не хотел. Джонхан оторвал взгляд от растрепавшейся бахромы на маленьком ковре и посмотрел на едва приоткрытую дверь спальни Джису. Оттуда маленьким пятном вырывался луч света и доносился приглушённый смех. У Джису не было никаких проблем, и это злило. Он не испытывал ни сожаления, ни сочувствия ни чего-либо ещё, словно Джонхан был для него кровожадным монстром, каким-то бездушным чудовищем, требующим от него невозможного. «Доверяй мне» — где-то в глубине сознания услышал свои собственные слова Джонхан. Сколько раз он повторил эту фразу за последний год, два, или, черт побери, сколько это уже длится между ними? Когда они успели превратить их по-настоящему красивые и крепкие чувства в жалкое подобие отношений? Хотелось подскочить, ворваться в комнату и оставить на красивом (да что там, совершенном) личике Джису несколько заметных следов, встряхнуть его так, чтобы глупые мысли вылетели из его головы. Но Хан никогда бы не ударил Джису. Накричал, возможно, сделал бы что-то не очень честное — тоже вероятно, а вот навредить — нет, никогда. Силы внезапно словно закончились, будто их выдуло порывом этой внезапной ярости, и Джонхан устало закрыл глаза, облокачиваясь о спинку и вытягивая ноги. У него не было ни единой мысли, что он должен делать, можно ли это исправить — и самое главное: надо ли. То, что он любил Джису до дрожи в собственных пальцах, до бешено стучащего сердца, до мурашек по коже — он знал наверняка, не подвергая ни малейшему сомнению, но чувствовал ли Су хоть малую долю всего этого? Были ли у него к Хану вообще какие-либо тёплые нежные чувства, или всё, что их связывало, только благодарность за прошлое, редкая близость в заграничных отелях и общие шутки? Можно ли это вообще было назвать отношениями, если и в самом деле их общение сводилось к какому-то минимуму: «Не мог бы ты передать мне салфетки, бутылку, соль, кофту, закрыть дверь?». Они виделись почти круглосуточно, но не были и часа в день рядом друг с другом. Бесконечные репетиции, записи, фотосессии, где в гримёрных они сидели в разных углах, ехали в разных машинах туда и обратно, засыпали ночью в разных постелях, да и что там — в разное время. Джонхан внезапно понял, что его злит гораздо больше вещей. Эти мелочи, которые собрались внезапно в целый огромный список неприятных событий, которых могло бы не быть, но всё же они происходили. Джису словно специально отдалялся от него. Он проводил время с другими мемберами, с их менеджерами, стилистами, тренерами, до самого утра мог сидеть с кем-то из них в кафе. А чего и хуже выпивать в каком-нибудь пабе. Нет, конечно, Джонхан едва ли хотя бы десяток раз видел Су пьяным — первый был в ту самую ночь… А, впрочем, это не то, что он хотел вспоминать. Джису просто не было рядом так много дней, так много свободных от графика вечеров, так много выходных. Он будто и не хотел проводить время с тем, кого, как он говорил, «любит больше всех». «Не любит», — каждый раз мысленно исправлял Джонхан. Нет у Джису к нему никакой любви. И не было, возможно. Сначала Джонхан был слишком наивным и доверчивым, потом — слишком женственным, потом слишком дерзким, а теперь он слишком… Просто слишком. Его много не только для Джису, а и для всех. И это, чёрт возьми, тоже невероятно злило. Всё, чего он хотел, это чтобы его любили в ответ, но почему-то его забота стала восприниматься как давление, его открытость — как назойливость, а его объятия — как измена. И Джонхан искренне не понимал почему? Когда всё успело стать таким сложным? Из комнаты снова донёсся звонкий смех, и у Джонхана сжалось внутри сердце. Ему тоже хотелось, чтобы Джису смеялся над его шутками и был с ним таким. Таким же свободным, живым, настоящим. Но он не был. И это тоже чертовски злило. Телефон рядом завибрировал, и Хан безэмоционально посмотрел на экран. «Хён, пошли погуляем?» — писал Сынгван, и на губах Юна дрогнула едва уловимая улыбка. Крошечное чувство мимолётной нужности. Хоть что-то. Сынгван таскал его вдоль парка, рассказывал всякие глупые небылицы, эмоционально и чувственно пересказывал каждый шаг обожаемого им Хансоля, потом заныл про еду, потащив старшего в первую же попавшуюся кафешку — и ни слова не спросил, а в порядке, собственно ли, сам Джонхан. Да тот и не настаивал. Что бы он ему сказал? Что он снова наступил на всё те же грабли, что и дюжину раз до этого? Сынгван снова сказал бы, как ему надо поступить, дал бы ему совет по укрощению строптивого, который, конечно же, безоговорочно работает на Хансоле. Только вот незадача: Хансоль с благоговением смотрит Сынгвану в рот, он буквально слушает каждое выдаваемое им слово, вздох, а Джису на Джонхана смотрит только тогда, когда Джонхан держит его лицо в своих руках, без единой возможности повернуть голову. И это бывает так редко, что Хан уже забыл, когда в последний раз. Сынгван всё говорил, говорил, говорил, потом смеялся, отвлекался на переписку с кем-то, потом возвращался и снова говорил. А Джонхан с тоской смотрел в окно и ждал, что может быть на его телефон тоже придёт хотя бы одна эсэмэсочка. Всего ничего: «прости меня» или «я был не прав» — его бы вполне устроило. Но телефон, как и ожидалось, конечно же, молчал… А когда они вернулись в общежитие, Джису и вовсе не оказалось дома. От обиды Джонхану хотелось плакать. Очередной выходной, который они проведут вдали друг от друга, будто живут не в одном доме и даже не в одной квартире, а на разных частях света и в разных часовых поясах. Возможно так оно и было всегда. Можно увести Джису из солнечной Калифорнии, а калифорнийский дух выбить из него невозможно. У Су было своё представление о том, как выглядел идеальный мир, человек с его идеальными поступками, и, конечно же, — отношения. Вероятно, Джонхан, таким каким он был за пределами розовых очков юного девятнадцатилетнего Джису оказался совсем не таким. Да и каким он должен был быть Джонхан тоже не знал. Джису так и не сказал ему ни разу, в чём, собственно, состоит проблема. «В тебе», «ты — проблема», — слышал вместо этого Джонхан. Глупо получалось. Для всех они были не разлей вода, друзья на век, ближе только сиамские близнецы, а на деле даже Солнце было ближе к Земле, чем они друг к другу. И как, чёрт бы всё это побрал, это злило! Джонхан сжал в пальцах простыню на собственной постели и задрыгал ногами. Злоба только накапливалась, а выхода ей на горизонте не виднелось. Он даже взял телефон, чтобы написать Джису, но потом, открыв контакт и увидев их унылую бессмысленную переписку, понял, что никакого диалога не получится. Возможно, ему не поможет даже если он выучит все известные Хону языки и повторит все свои мысли на каждом из них. Джису не хотел его слышать. И нет, это не злило — это разбивало сердце. Джонхан опустил телефон обратно и уткнулся лицом в подушку. Так внезапно сильно захотелось чьих-нибудь объятий, нежности, чтобы кто-то сказал ему, что всё обязательно наладится, что всё это глупости, что проблемы — они решаются, что и общий язык обязательно найдётся. Но на соседней кровати храпел Сынгван, а в соседней комнате, посапывал кто-то из младших, Дино, возможно. Никаких обнимашек не предвиделось. Джонхан снова взял в руки телефон и посмотрел на экран. Время близилось к двум часам ночи, а дома не было и половины мемберов. Конечно, выходной, им всем весело, наверное, где-то. Сынчоль, возможно, встречался с братом, а Хансоль отправился ночевать к своей семье. Сокмин и Сунён, как всегда, веселились где-нибудь в караоке, или на какой-то вечеринке, может быть даже они были в комнате для практик, кто их разберёт… А вот где был Джису Джонхан и понятия не имел. Потому что Хан и знать не знал с кем Хон общается. Нет, конечно же, ему было это интересно, но случай как-то не подворачивался. «Эй, кто это тебе пишет?», «С кем ты был вчера?», «Чей это номер?» — было бы слишком странно. Джонхан не мог такое спросить. Телефон рядом завибрировал, и Джонхан, разблокировав экран, увидел, что Су выложил очередную фотографию в свой инстаграм. Он гулял с кем-то и это, конечно же, было обидно. Желание спать окончательно умерло, и Хан сполз с постели вниз, чтобы пойти и налить себе чаю, или даже лучше чего покрепче. За первым бокалом последовал второй, потом было ещё несколько, после чего оказалась допитой вторая бутылка, а Джонхан уже едва улавливая собственные мысли, наконец, заснул на том самом несчастном диване, с которого его с таким (ну ладно, не очень) трудом стащил Сынгван. А утром всё началось по новому кругу. Джису, словно не замечая его, прошёл в ванну, а затем, полностью одетый куда-то вновь упорхнул, а Джонхан снова остался совершенно один, предоставленный себе и внутренним пожирающим его монстрам. Эти отношения были обречены, и было самое время это признать. Хотелось напиться снова и проплакать как минимум до следующей недели. Ближе к обеду Сынгван сводил его в караоке, а потом угостил пончиками в каком-то богом забытом кафе. Позже Джонхан поймал себя на мысли, что катается с Мингю на машине их менеджера по проспекту туда и обратно. «Добрый» Мингю в конце концов выкинул его возле агентства и упорхнул куда-то на встречу своим очередным приключениям, а Хан своим ходом поплёлся обратно в общагу. Настроение тусить и веселиться умерло само собой ещё в пятницу. «У Джису, наверное, просто нет души», — заключил он, когда тот не обнаружился в своей комнате по возвращению. Конечно, прогулка от здания агентства до их дома была не очень то и долгой, но прохладный вечерний воздух немного остудил Джонхану разум и он даже, пока шёл, набросал несколько неплохих, как ему казалось, фраз для начала важного и необходимого диалога. А оказалось, что начинать его и не с кем. И снова просмотр глупых скучных фильмов на ноутбуке, которые надоедали и выключались уже после первых пяти минут, несколько выпитых огромных кружек чая, скучная полная какого-то беспочвенного негатива переписка с сестрой, которая в очередной раз затаила на него беспричинную обиду… и вот на часах уже снова два часа ночи, а в Джонхане ни крупицы желания спать. А откуда ему взяться, если Джису снова не было дома в такой час, и Хан понятия не имел с кем он? Имел ли он право ревновать его тоже, после стольких глупых обвинений со стороны Джису? «Ты обнимаешь его слишком нежно, меня не так», «Вы слишком близки», «Он слишком много тебе пишет», «Мне не нравится, что он так разговаривает с тобой» — в какой-то момент ревность Джису начала казаться Джонхану запредельной, но даже тогда он почему-то так и не сказал ему ничего грубого и отталкивающего. Джису с самого первого дня был для него особенным. Юн и мысли не мог допустить, что как-то собственноручно навредит тому, что было между ними. Но вот Джису это ни разу не остановило, и он снова и снова обвинял Джонхана в каких-то глупостях, говорил что он ненадёжный, непостоянный, а то и неверный, шаг за шагом отдаляясь. Теперь в неоднозначном положении был сам Джису, но сил на ругань у Хана не было. Он невероятно устал и просто хотел понять, как долго ещё это будет продолжаться и есть ли у их истории счастливый конец, или они просто расстанутся и на этом всё? И если так, то кто это озвучит? Телефон внезапно завибрировал. «Джису с тобой?» — написал Мингю, и Джонхан нахмурился. «Нет» — ответил он. Чувство тревоги и обиды с новой силой начало разливаться в груди. «Хм, ну ладно», — совершенно бессмысленным сообщением ответил Мингю, и Хан выругался. «А что такое?» — спросил он, желая получить-таки интересующие его подробности. «Да он просто пост выложил, думал, что это ты его раскрутил, хотел уже было пошутить, но если нет, то извиняюсь» — Джонхан поджал губы. Мингю не был намеренно злым или не старался его задеть, но как-то про между прочим, всегда метко бил прямо в цель. Джонхан снова почувствовал себя уязвлённым. Открыв инстаграм он уже буквально в первую же секунду поисков обнаружил то, что выше упомянутый Джису собственно выложил в свой аккаунт. Осознание происходящего задело сильнее, чем брошенные день назад Хоном слова. Пить с кем-то было куда интереснее, чем провести с ним, Джонханом, время. Ничего другого Юн уже и не ожидал. Он правда пытался поговорить, он очень старался всё наладить, начиная очередной диалог, но Су, упёртый баран, буквально каждый раз превращал себя в какую-то жертву и с чувством оскорблённой невинности на лице уходил. Джонхан закрыл глаза и глубоко выдохнул. Он не станет разбираться, не будет кричать, истерить, плакать, спрашивать какая тварь с ним гуляет в два часа ночи. Он будет хорошим мальчиком и даст Джису свободу, как делают все нормальные взрослые люди. Но, черт возьми, как сильно этого хотелось! «Я ненавижу его», — написал Джонхан в чат с Мингю и выключил экран, откладывая телефон. Он знал, что Мингю и так всё поймёт, и надеялся, что тот не станет развивать диалог, предлагать обсудить, не принесётся сломя голову в общагу, чтобы его утешить. Потому что, если честно, обсуждать уже было и нечего. Всё было кончено, и Хан просто никак не давал «зелёный свет» подвести, наконец, под всеми этими жалкими попытками черту. Поставить точку. Из сожалений, наверное, о том, что когда-то было. Отпускать хорошие воспоминания не хотелось. Ближе к пяти утра, когда Хан уже едва мог шевелить опухшими от слёз глазами, в коридоре хлопнула дверь, и мягкие знакомые шаги пошаркали в соседнюю комнату. Джонхан знал, кто это был, но очень хотел бы не знать. Сначала из-за стены доносилось едва различимое копошение, а потом шаги снова раздались уже в стороне гостиной. С тихим щелчком там стал завариваться чайник, и Джонхан вздохнул. Джису не собирался ложиться спать, а собирался мучить его своим шумом. И буквально каждый скрежет, шелест, скрип противно отзывался в его сердце. «Это должно закончиться», — подумал Джонхан и сполз с постели. Открыть ручку и выйти в гостиную оказалось задачей сложнее, чем он думал. В нём миг всё похолодело от страха того, что он собирается сделать. Он не мог предложить Джису расстаться. Прижавшись спиной к двери Джонхан осел на пол и обхватил собственные колени. Как же, черт возьми, было сложно строить отношения. Как трудно было удерживать их на плаву, и как теперь трудно их закончить! Потому что вложенные силы казались правильными, он всё это время думал, что им на самом деле — судьба быть вместе, что всё складывалось так хорошо, что это мелочи, что всё пройдёт. Но теперь всё стало слишком тяжёлым и запутанным, и не собиралось проходить… А очевидное решение не хотело приниматься. Но зачем ему тогда удерживать эти бессмысленные отношения, если этот самый важный для него человек ему просто-напросто даже не доверяет? Что, Бога ради, он собирается от него тогда вообще получить?.. Джонхан вздохнул и поднялся. Один из них должен был взять волю в кулак и сделать шаг. К сожалению, шаг виделся только один. Хан повернул ручку и вышел из комнаты, от чего-то задержав дыхание. В гостиной был выключен свет, и единственное, что её освещало — экран телефона Джису. Когда Хан сделал первый неуверенный шаг в его сторону, он оторвался от телефона и посмотрел на него. Все внутри Джонхана внезапно похолодело. О какой, мать её, решимости он только что себе говорил? О каком шаге, о каком расставании, если у Джису были самые красивые бездонные глаза на свете, если от одного его взгляда внутри всё замирало. Как, чёрт возьми, Джонхан собирался в здравом рассудке сказать ему, что им нужно расстаться, если он ни единой клеточкой своего тела этого не желал?.. Хан поджал губы, терзаемый собственными чувствами, и подошёл ближе. Джису убрал телефон в сторону, от чего в комнате пропал последний источник света, но Хан видел в полумраке его смотрящие снизу вверх на него глаза. Он увидел бы их даже в кромешной тьме, как две огромные блестящие путеводные звезды, два бездонных омута, и Джонхан снова потонул в них. — Привет, — произнёс он, так и не разрывая зрительный контакт. — Привет, — так же тихо отозвался Джису. — Я думал, что ты уже спишь… — Зачем-то добавил он. Джонхан поджал губы, чтобы не разрыдаться. «Ты бы знал точно, если бы проводил со мной хотя бы немного времени!» — кричало всё внутри него. Но вслух он сказал лишь только: — Не спится. На какое-то время между ними повисла неловкая пауза, а затем на столе щёлкнул чайник. Джису хотел было подняться, чтобы подойти к нему и налить себе воды в чашку, но Джонхан остановил его, схватившись за его руку. Такая тёплая, такая большая. В ней так правильно и гармонично умещалась его маленькая ладошка… Джонхан переплёл их пальцы и несильно сжал. — Поговори со мной, — прошептал он, чуть потянув его руку на себя. Джису развернулся к нему и приобнял второй рукой за талию. От внезапной желанной близости у Хана по спине пробежали мурашки. — Прежде чем ты что-либо скажешь, я хочу извиниться, — произнёс Джису, и Джонхан едва сдержался, чтобы не зарыдать от того, каким крепким и желанным было это объятие. Как сильно всё забурлило в нём, стоило руке Су сильнее обвиться вокруг его талии. — Я был не прав. — он погладил Джонхана по спине, а секунду спустя тот почувствовал и робкий поцелуй в области виска, от которого даже затряслись коленки. — Мне правда жаль, что я повёл себя так, что наговорил тебе все эти глупые, не имеющие никакого смысла вещи. — Поцелуев стало больше, и вот уже горячие губы Су касались его лба, скул, щёк. — Джису, — прошептал Хан дрожащим голосом, но тот перебил его. — Подожди, подожди, я должен всё это сказать. — Джису снова поцеловал его в этот раз где-то в области переносицы, и Хан поджал губы от того, как это было нежно и трепетно. — Ты — самое дорогое, самое важное и самое прекрасное, что у меня есть. Я правда не знаю по какой, одной Богу ведомой, причине, ты терпишь меня и мои выкрутасы всё это время. Я люблю тебя, — Джису целовал его виски и щеки, буквально сцеловывая покатившиеся из глаз Хана слёзы. — Я так сильно боюсь тебя потерять, что сам неосознанно всё и порчу своими глупыми подозрениями и ревностью. Я не должен был вести себя так, Хани. Джонхан опустил голову и уткнулся Джису носом в плечо. Все эти слова проникали в самое его сердце и бередили и так не зажившие там раны. Он был счастлив их слышать, но в то же время это было чертовски больно. — Я доверяю тебе, больше чем самому себе, потому что прекраснее тебя я никого никогда не встречал. И я не меньше тебя хочу, чтобы у нас всё наладилось, чтобы не было больше этих глупых ссор, обид — всего этого, и… — он затих, пропуская волосы Хана сквозь собственные пальцы и нежно поглаживая его по голове. — И я обещаю, что буду проводить рядом с тобой больше времени, так много, сколько ты захочешь. — Джису опустил руки, сжимая Хана за плечи, и чуть отодвинул его от себя, чтобы тут же заглянуть в его опухшие, полные слёз глаза. — Скажи, Хани, ты ещё хочешь, чтобы я был рядом с тобой? Джонхан поджал губы и кивнул. Хотел ли он? Конечно! Всё внутри него буквально кричало о том, что Джису самое важное, самое прекрасное, самое ценное создание на Земле, и он готов терпеть все причуды его характера, если тот будет рядом. Он простит ему что угодно за то, чтобы тот обнимал его, целовал и говорил ему все эти потрясающие вещи. Хан выпрямился и потянулся вперёд, касаясь своими губами горячих чуть влажных губ Джису. И, чёрт возьми, это было таким потрясающим. Они так давно не делали это — не целовали друг друга просто так, от переизбытка собственных чувств и эмоций, со сбитым дыханием, так жарко и так трепетно. Джонхан захныкал и сильнее прижался к Джису. — Я люблю тебя, — снова повторил тот, когда получил секундную передышку, чтобы набрать в грудь побольше воздуха. Су опустился на стоящий рядом с ними диван и усадил Джонхана на свои колени, все так продолжая жадно его целовать. Джонхан чувствовал сильные горячие пальцы Джису на своих бёдрах и буквально дрожал под ними. То, что Джису привлекал его было давно известным ему фактом, но то, что тот творил с ним, стоило им оказаться настолько близко, каждый раз приводило Хана в восторг. Каждое движение, каждое прикосновение отзывалось волной мурашек на коже, жаром внутри — Джонхану казалось, что ещё мгновение, и он расплавится. Он поднял руки, чтобы надавить Джису на плечи и заставить его лечь на диване. — Ты — моё проклятие, Хон Джису, но я сам отдал этому дьяволу свою душу, — произнёс он, покрывая горячими поцелуями его лицо, а затем и шею. От Джису ещё несильно пахло его дорогим парфюмом, но больше — вином. Всё это опьяняло не хуже бокала виски, и Хан почувствовал, как всё его тело напряглось, стоило Джису поднять свою руку вдоль его спины, чуть задирая футболку. — Это опасная игра, — произнёс Джису, сжимая пальцами его бока. Джонхан только сильнее прогнулся в спине и укусил его за плечо. — Я согласен поиграть в неё, — прошептал он, удобнее устраиваясь на бёдрах Джису. Хон тяжело выдохнул и обхватил Джонхана за талию. — Тогда мы будем играть в неё на моей территории, — хмыкнул он, поднимаясь с дивана, и Хан только обвил его ногами. Когда его бросили на кровать, Юну на мгновение показалось, что он даже перестал о чём-либо соображать. Лунный свет, пробивающийся сквозь неплотные жалюзи, очертил контур прекрасного тела Джису, и Джонхан сглотнул в нетерпении, пока тот медленно стягивал с себя одежду. — Дай я, — нетерпеливо рыкнул Джонхан, тут же садясь на постели и притягивая Хона к себе. Тело Джису было горячим под его ладонями, оно обжигало пальцы… Или это его собственный жар? Хон не сопротивлялся, позволяя Джонхану ощупывать его тело, словно тот делал это впервые; касаться губами. Он тихо застонал только тогда, когда Джонхан снова заставил его лечь и уселся сверху на бедра, нетерпеливо на них ёрзая. — Я уже начинаю сомневаться, что контролирую ход этой игры, — прошептал Джису, касаясь пальцами спины Хана и стягивая с него футболку. — Какой же ты красивый, — произнёс он, когда Джонхан выгнулся, вытягивая руки из рукавов. — И весь твой, — Джонхан наклонился и коснулся губ Джису своими. Ему так сильно хотелось, чтобы Джису, наконец, почувствовал, какие у него в груди на самом деле были чувства. Ему хотелось, чтобы он тоже испытал их, чтобы перестал сомневаться, чтобы… — Я люблю тебя. — Джонхан упёрся руками в подушку возле головы Су и посмотрел ему прямо в глаза. — Я люблю тебя больше всего на свете, но, чёрт возьми, понятия не имею, как выразить это так, чтобы ты понял. — Хан согнул руки в локтях, обвив одной их них Джису за шею и снова поцеловал. От этого поцелуя кружило голову, Юн буквально терял всякую связь с реальностью с каждым новым прикосновением губ Хона к своим. Всё, о чем он думал, не имело никакого смысла. Даже если вся вселенная будет угрожать ему, он не сможет сказать Джису, что хочет с ним расстаться… Потому что отказаться от него — хуже смертного приговора. Хон ласкал его тело своими руками, сильнее прижимал к себе и, подстраиваясь под все его ласки, Джонхан ощущал, как тот сильно был возбуждён. Как сильно он его хотел. Джонхану доставляло удовольствие одно знание того, что Джису желает его, что он вызывает в нём такие чувства. Юн просунул между их телами руку и попытался нащупать пуговицу на брюках Джису. От этих прикосновений Джису под ним сильнее напрягся и сжал пальцами его бёдра. — Ты мог бы и помочь мне, — произнёс Джонхан, расстёгивая молнию на его штанах и пытаясь стянуть их. Хон приподнялся и ногой отшвырнул их в сторону. Что-то упало со шкафа и покатилось по полу. Всё это не имело никакого значения, потому Джонхан уже жарко целовал его шею, тёрся о его бедра своими и тяжело дышал. Джису понятия не имел откуда в нём вся это выдержка и зачем она вообще ему нужна. Он снова взял инициативу в свои руки и этими руками притянул Джонхана ближе, снова усаживая на свои бёдра. Джонхан смотрел на него сверху и прикусывал губы. — Возьми меня? — произнёс он, и это не заставило Су больше ждать и секунды. Когда-то, когда эти отношения между ними только начинались, Джису боялся, что Джонхан слишком хрупкий, что он может сломать или разбить его, как фарфоровую куклу. Но чем дальше заходили их отношения, тем сильнее Хон убеждался, что стоило им остаться наедине в полумраке спален, как Джонхан из робкого и хрупкого юноши, прекращался в хитрого грациозного кота, который умело играл Джису как мышкой. Не было и раза, когда Джонхан проигрывал в этих играх. Джису всегда это знал, но каждый раз без доли сомнения на них соглашался. Потому что проигрывать Джонхану было приятно. Джису знал каждый миллиметр его тела, все его родинки, что он сотни раз уже пересчитал своими губами, все детские шрамы, пылающие венки — он знал в нём всё. Джонхан изгибался всем телом, подстраиваясь под движения Джису, он запрокидывал голову, обнажая свою изящную шею, и Джису не мог прекратить любоваться им. Если все их споры означали такие примирения, он был согласен терпеть их вечность. Джонхан упирался в его грудь своими ладонями, царапал ногтями, а затем наклонялся ближе и кусал в шею, в ключицы, осыпая поцелуями его лицо. Он был таким нежным, таким страстным и таким дерзким одновременно, что Джису едва сдерживался, чтобы не кончить просто от того, как Юн медленно ведёт своим языком по мочке его уха. Эти игры были такими неспешными, похожими на изящные пытки, но Джису не променял бы их ни на что другое во всей вселенной, потому что одно знание того, что Джонхан такой только с ним одним — будоражило и так пылающую в жилах кровь. Заниматься этим в общаге было не лучшим вариантом, потому что Джонхану приходилось сдерживать свои стоны, и Джису почти хныкал от того, когда слышал его сдавленные вздохи. Если стоны Джонхана были музыкой, Джису любил создавать из них мелодию. Джонхан в очередной раз тяжело выдохнул, выгибаясь в руках Джису, и тот потянул его на себя и перевернулся. Джонхан взмахнул ресницами, и, смотря сквозь них на Су не видящим от возбуждения взглядом, тихо застонал, обхватывая его своими ногами. Если стоны Джонхана были музыкой, для Джису они были любимым его жанром. Позже, прижимая к себе уже спящего Джонхана и слушая его тихое дыхание, Джису подумал о том, что все его сомнения — пустые и беспочвенные, и он уже давно доверил Джонхану всё, что у него было: свою жизнь, свою душу и даже вложил в его маленькие нежные ладошки своё сердце. И ни капли, на самом деле, об этом не жалел.