Рассвет или закат?

      Рассвет или закат? Не имеет значения. В их жизни рассветы сгущаются до томительности закатов, а закаты растворяются до нежности рассветов. Время остановилось. Они застыли в янтаре жизни, словно два богомола, навеки переплетённые то ли в агонии боя, то ли в объятиях страсти.       Ганнибал лениво выбирается из постели, намереваясь распахнуть окно. Прохладный морской воздух проникает в пространство комнаты, заполняя собой каждый угол. Мужчина смакует, вдыхает свербящую в носу соль, различает межимый с ней тонкий аромат цветов, лёгкий, чуть приторный. Казалось, вокруг стояла умиротворенная тишина, пока Лектер намеренно не начал прислушиваться. Шумит море, слышны скрипы покачивающихся деревьев, стрекот цикад, радостный, оглушительно громкий. Стоит лишь услышать краем уха, как ты уже не способен избавиться от этого назойливого треска. Ганнибал всматривается в густеющую зелень внизу; листва в сумерках почти синяя, на маслянисто-блестящих, почти глянцевых листьях играют редкие золотистые блики солнца — восходящего ли, уходящего — всё равно. Деревья шелестят ветвями, подставляя свои кроны под объятия капризного ветра, а Ганнибал морщится, узнавая в их танце холод вод Атлантики. Чтобы родиться, надо умереть. И они умерли. Погибли для всего мира.       Лектер переводит взгляд на тонкую полоску берега вдали. Он чувствует сухую теплоту и мягкость песка, твёрдость и гладкость камней под ногами, вспоминая, как они с Уиллом прогуливались вдоль беспокойной линии воды. Пенная, шумная волна лижет их ступни и пальцы, бросает к самым ногам — будто в дар — крошечные изломанные ракушки. Ветер путает волосы так естественно, так совершенно, избавляя обоих от необходимости укладывать их в аккуратные, строгие прически. Дикие, загорелые, с колкой щетиной на лицах, — влюбленные звери, бродящие в объятиях друг друга.       Лектер втягивает воздух сильнее, жмурясь, и продолжает блуждать во дворце своей памяти, вспоминая моменты совсем близкие, но уже прошедшие. Он чувствует песок на своих коленях, в своих ладонях, на теле Уилла, когда они дурачатся на берегу, толкают друг друга, стремясь оказаться сверху. Уилл падает на лопатки, скалится нервной улыбкой, пытаясь отдышаться. В его непослушных волосах запутались сухие обломки веточек, белые песчинки, пальцы Ганнибала. Они целуются, неспособные насытиться, испуганные возможностью никогда больше друг друга не увидеть. Кожа Уилла такая тёплая и влажная, испещрённая соляными разводами — следами высохшей воды. Ганнибал вжимается в его тело, прислушивается к биению сердца, ощущая макушкой спокойное, размеренное дыхание, колыхнувшее едва высохшие волосы.       Воспоминания вызывают улыбку, а в голове доктора ежедневным ритуалом вспыхивают слова, сказанные Уиллом, когда они возродились вместе.       — Если нас найдут?       — Этого не произойдет, Уилл.       — Но если?       — Я предпочту смерть. Мой дворец памяти больше не сможет заменить мне настоящего. Теперь — не сможет.       — Тогда пообещай мне, что сначала ты убьёшь меня, — взгляд его был серьёзным, уверенным. Эти слова напугали Ганнибала сильнее, чем опасность быть пойманными.       — Представь, что Бог всё же существует, и все его заповеди — истина. В случае твоей смерти я останусь злом, а ты превратишься в мученика. Мы больше никогда не сможем быть вместе, ни в одной из жизней…       — Значит, мы должны убить себя сами. Меня не страшит пламя Ада — мы сойдём там за своих, — на его лице — кривая улыбка. В ней отражается всё: и надежда, что этому никогда не суждено совершиться, и страх, что всё это — воплощённая реальность.       Лектер открывает глаза и возвращается в «здесь и сейчас».       — Ганнибал? — сонный голос Уилла зарождает в теле мужчины тёплое, приятное.       — Ммм?       — Вернись в постель.       — Взгляни, как здесь красиво.       Уилл нехотя вырывает себя из объятий смятой постели. Не открывая глаз, он подходит к Лектеру и погружается в его объятия, как в ласковое, тёплое облако. Ганнибал прижимает к себе его влажное, расслабленное тело. Уилл утыкается носом в его шею, запуская руки под ночную рубашку, грея их о кожу спины, тронутую солнцем, ставшую от этого золотисто-медной. Мгновение спустя он всё же решается глянуть за окно.       — Боги подожгли небеса… Это так прекрасно, — сильнее зарываясь в объятия Ганнибала, произносит он.       — Рождение и смерть солнца показывают нам, как прекрасны и ужасны эти мимолётные мгновения, как они быстротечны и неподвластны никому живому, абсолютно независимы от обстоятельств…       — Как и наше спасение.       Ганнибал чувствует, как дыхание Уилла становится глубже, замедляется, как он сам мирно засыпает в его руках. Лектер мягко подталкивает Уилла к кровати, помогает лечь и устраивается чуть сзади, заключая Грэма в объятия. Он не может удержаться, чтобы не втянуть столь приятный запах, источаемый расслабленным телом Уилла. Он щекочет кончиком носа чувствительный хрящик уха и мочку, поднимается к виску и зарывается в волосы. Уилл улыбается во сне и лениво поглаживает бедро Лектора, прижатое к его ягодицам.       — Что ты делаешь? — мурлычет он, чувствуя, как прикосновения Ганнибала пробуждают на коже волну колючих мурашек.       — По тебе гулял ветер… — литовский акцент такой явный, родной. Уилл хочет слышать его голос, хочет, чтобы он звучал в его голове постоянно.       — Я думал, что только твоим рукам можно гулять по моему телу, — сон похож на опьянение. Уилл нечасто позволяет себе подобные нежности, но сейчас, когда губы Ганнибала едва касаются его шеи, а его собственные руки чувствуют рельеф мышц на бёдрах мужчины, ему хочется говорить всё, что он думает.       — Только ласковый и свободный ветер, только одинокое и жадное солнце, только дикие и безрассудные воды могут прикасаться к тебе. Только они, мои руки и ничто больше.       Он целует его, властно разворачивая к себе, нависая над ним. Ему нравится, когда Уилл такой открытый, уязвимый. Нравится, когда он подставляется под его прикосновения, прижимается к нему, будто желая влезть в его кожу. Они занимаются любовью медленно, под оглушительный стрекот цикад, и их шёпот почти не слышен; он гаснет за воем моря, стонами набегающих волн. Их же стоны — сродни музыке, виртуозно сыгранной мелодии. Солнце нерешительно висит у горизонта, окрашивая танец двух тел в огненно-рыжий цвет. Цвет страсти.       Рассвет или закат? Больше не имеет значения…