Good enough

Гарри рассматривает облака у самого горизонта, похожие на завитки персикового крема, через окно машины. На стекле капли от дождя, что давно высохли, от чего вид кажется слегка искаженным. Солнце давно встало, собирая росу, рассыпанную утренним туманом, но все же было не таким обжигающим, как в июле, освещая окрестности. Поля и редкие деревья с все еще зеленой листвой. Парень улыбается, читая надпись на знаке у обочины. Донкастер — 15 миль. Воспоминания полароидными снимками загорались в голове. Во рту появился привкус смеха и счастья. Сахарное детство, наполненное царапинами на коленях и сухими ветками, что путались в волосах. Моменты, когда времени не существовало, а радость была на вкус как карамель и малиновое мороженое. Гарри ценил эти моменты больше, чем новую гитару и аттестат с отличием. Он понимал, что сам слишком изменился для того, чтобы вернуть прошлое, но хотел ощутить его малейшее прикосновение к коже. Увидеть крыльцо, на котором заноза однажды вонзилась в ладонь, и дерево с самыми сладкими яблоками. Машина въехала в пригород, снижая скорость. Добро пожаловать в Донкастер. Сердце загорелось солнцем на рассвете, а ураган мыслей унес парня куда-то далеко. (Но он никому бы не признался, что кроме изменений боялся встретить свою первую любовь, которая закончилась кровавыми осколками, пропитанными слезами.)

***

Парень щурится, пытаясь рассмотреть надпись на автобусе. Он делает пометку, что стоило бы проверить зрение при возвращении в город, но это кажется таким незначительным сейчас. Сейчас, когда до дома детства три остановки, а в воздухе витают нотки былой беззаботности. Этого уже не вернуть, но оно всегда будет жить где-то внутри. Пахнет выпечкой с ванилином и жженой резиной. Гарри возвращает взгляд к маленьким домикам у дороги когда понимает, что это не его автобус. Витринные стекла похожи на яркие камушки в лучах закатного солнца. Он осматривает людей на остановке, резко замирая. Воздух на всей планете кончается так же резко. Это не могло быть правдой. Но это она и есть. В нескольких метрах от него стоит парень, прислонившийся к столбу и сжимающий сигарету между пальцами. Оттенок миндального крема в волосах все та же любовь к джинсовым курткам. Луи. Прошло два года, а Гарри все еще не может дышать. Возможно, он глупый. Возможно, он совершает ошибку. Но Стайлс решительно шагает вперед, останавливаясь у фонаря. — Привет. Луи поднимает голову и сигарета падает на пол, как и его сердце. Буря, поднявшаяся внутри, почти отражалась в глазах. — Гарри? В голосе присутствуют нотки разбитости, и Гарри думает, сколько в этом его вины. — Я тоже не ожидал встретить тебя здесь. Думал, ты давно уехал из Донкастера, — у него быстрее получилось найти себя. — Я и не думал том, чтобы уехать отсюда. Никогда не строил планов на мегаполисы, как ты, — в словах ощущался легкий упрек. Те же голубые глаза с рассыпанными на дне бриллиантами, те же бледно-красные губы. Гарри всегда находил в этом парне свой дом. (Вот только он забыл, что этот дом уже два года не принадлежит ему.) — Ты же знаешь, что я нуждался в этом, — конечно, Луи знал. Они знали все друг о друге, начиная от секретов под сизой дымкой до тех, что были скрыты под пурпурными засосами. Томлинсон молчит, провожая взглядом отъезжающий автобус. Как бы ни было, в голубой радужке присутствовал цвет умирающих незабудок. Даже если его не хотелось видеть. — Ты изменился, — Гарри отходит от темы, избегая неловкой тишины. (Истории, взявшие перерыв, не могут начинаться с разговора по душам.) Луи едва слышно выдыхает, осматривая парня напротив. Он привык к волосам, напоминающим карамельный попкорн, и наивности. Гарри перед ним сейчас совсем другой. — Да, ты тоже, — он кивает. От чего-то казалось, что этот разговор разрушает их, как волны скалы на берегу, а солнце звезды на небе. (Жизнь — не история со счастливым концом.) Стайлсу приходится собирать мысли в голове по крупицам. Он так и не находит, что сказать, но все равно начинает. — Луи. Я хотел бы сказать насчет того раза и того разговора. Я… то есть мы… — слова давались с трудом, но Гарри чувствует, что должен сказать. — Ой, Гарри, прости, это мой автобус, — внезапно перебивает его Луи, указывая в сторону подошедшего транспорта. — Я… был рад тебя увидеть. Прежде чем брюнет успевает среагировать, Томлинсон по-дружески похлопал его по плечу, после чего побежал к дороге. И он вряд ли знает, что взгляд зеленых глаз провожает автобус, пока тот не становится мелкой точкой, а после и вовсе поворачивает.

***

Родительский дом — это всегда лето, когда на улице осень, долгие объятья и яблочный штрудель. Это запах белых ромашек в вазонах, смешанный с пылью и ванилином. И пусть в этот раз Гарри встречала только его мама. Минуты ее рук на плечах и теплых разговоров всегда будут значить для него нечто особенное. Даже если после ужина он сразу поднялся к себе, чувствуя песок в глазах. Комната за закрытой дверью оказалась прежней. Как тогда, когда ему было восемнадцать. Книги Стивена Кинга с пугающими, но захватывающими историями на полках, листы с зарисовками в ящиках стола и стикеры с кривым почерком на стенах. Вернуть сборник стихов в библиотеку ко второму!!! Парень усмехается кричащему тексту. Кровать скрипит, а матрац прогибается, стоит ему упасть на нее. Хотелось уснуть и забыться, но Гарри не собирался делать этого, несмотря на усталость. Собрав последние крупицы сил, оставшиеся после долгой дороги, Стайлс выдыхает, сначала садясь, а потом вставая и подходя к шкафу. В самом низу, под завалом одежды, хранилась коробка, покрытая пылью воспоминаний. Гарри садится, подгибая под себя ноги, протирая крышку рукой и сразу же чихая. Это найденное сокровище на дне Тихого океана и затерянный мир прошлого. Он открывает ее, почти не думая о последствиях. Обертки от шоколадных конфет, сухие листья и альбом, подаренный в шестнадцать. Лимонно-сливочный вкус молодости. В первую очередь он достает альбом; некоторые фотографии, — отклеились в течении времени или не были приклеены вовсе — упали на пол. Это июль на одном из снимков, но он не был уверен. Счастлив как никогда — все тем же корявым почерком со стикеров была подпись. Второй был сделан чуть ранее, поэтому на заднем фоне бриллиантами сверкали цветущие абрикосы. Он хорошо помнит то время: неловкие касания, которые стали их весной, и поцелуи, заставляющие забыть собственное имя, ставшие их летом. Их. Его и Луи. А следующая осень сожгла все дотла, как сжигают кучи сухих листьев и старые газеты. Их истории и было место в таких — смех вкуса земляники и эффект словно от грушевого шампанского. Гарри долго решался, с того самого момента, когда кристально-голубой (бледно-серый) снова стал частью его жизни, но окончательно определился только после перелистывания последней страницы в альбоме. Надеясь, что номер остался тот же, он берет телефон, набирая выученные когда-то цифры и задерживая дыхание. После полуминуты гудков никто не отвечает. Как и три раза после. Хэй, привет. Сообщение, написанное дрожащими пальцами, также остается без ответа. Раз я в городе, может, встретимся? Давай завтра в три, на нашем месте? (я скучаю по тебе.) На следующий день Гарри приходит на их место на двадцать минут раньше. Луи не приходит вообще. Остается надеяться, что Томлинсон просто сменил номер.

***

Времени у Гарри осталось совсем мало, потому что он приехал на каникулы, а они заканчиваются через неделю. Парень выходит из дома когда верхушки домов спрятаны в дымке из рассказов о Лондоне, а желтая трава мокрая от росы. Он не завтракает, закидывая в сумку несколько яблок и батончик с мюсли, находя это неплохой альтернативой. У него нет плана, куда он собирается идти, но через двадцать минут находит себя у библиотеки. Между плитами под ногами, как и между страницами книг, хранились кусочки утраченного времени. Воспоминания в голове Гарри ярче, чем на фотопленке: долгая дорога домой, снег в карманах и улыбки вкуса горячего шоколада. Теперь же на местах, где они были, остались лишь их призрачные тени. Недопоцелуи, прорастающие между пальцами цветы и медовое счастье стали песком с острыми краями ракушек, которые больно впиваются в кожу. И, честно, Гарри скучал. Скучал, начиная с первого взгляда, первой старой фотографии и сообщения без ответа. Он скучал по (его) Луи. (Который уже два года не принадлежал ему.) Небо над головой цвета ошибок, а Стайлс, кажется, решил, что будет делать. Сегодня суббота, поэтому парень знает, куда следует идти. (Он глупый и наивный, потому что верит, что сделанное можно исправить.)

***

Гарри всегда знал Луи лучше себя самого, и именно поэтому находит его на старых обшарпанных ступенек такой же старой и обшарпанной библиотеки. — Твои привычки так и не изменились, — говорит он, присаживаясь рядом. — Я был уверен, что найду тебя здесь. Стайлс понимает, что будет тяжело, но он готов бороться. — И зачем же ты искал? — Луи поднимает голову, на секунду его голос кажется пугающе пустым. — Если честно, то… — Гарри набирает воздух (и крупицы смелости) в легкие, — то я скучал по тебе. Скучаю. Я слишком много думаю о тебе. Раньше старался забросить эти мысли так далеко, насколько возможно, но когда приехал сюда и увидел тебя… Все сразу так навалилось. — Скучаешь? Ты ведь сам меня бросил. Бросил с помощью чертового сообщения, — нотки боли ни с чем не спутаешь, и они кажутся открытыми ранами. (Луи уверен, что внутри него именно такая. Интересно, когда сердца стали превращаться в черные дыры?) — Да, я знаю. И мне жаль, правда. Я был таким глупым тогда. Я был каким-то разрушением, как эти ураганы в США или нечто подобное. — Ты хоть понимаешь, что наделал? Ты представляешь, что заставил меня чувствовать? Сколько ночей я провел, думая, что недостоин? — (тебя, любви, жизни). В некогда чистых глазах сгущаются тучи, а голос начинает дрожать, пусть он и старался звучать сильным. Конечно же, Гарри было не понять. Ни слез, высохших на щеках, ни криков в глухое небо, ни моментов, когда чувствуешь себя чернотой вокруг звезд. — Я не хотел, чтобы это было таким. Я не хотел делать больно. Это была глупая ошибка. Ему хотелось сейчас обнять Луи, как всегда делал раньше. Ощутить тепло под кожей и запах зефира с клубникой. Но он понимал, что больше не имел на это права. — И я хочу спросить… Луи, ты мог бы дать мне второй шанс? Второй шанс нам? Гарри ощущает, как дрожат его пальцы, как и бьется сердце внутри. Сердце, готовое разбиться. И, кажется, он заслужил это. — Ты хочешь вернуть все, что было? Голос Луи тихий и тусклый, хотя Стайлс был готов к усмешкам и колким фразам. Парень сильно изменился в этом, и Гарри хотел надеяться, что не из-за него. — Я скучаю по тебе очень сильно. Брюнет знает, что выглядит слабым сейчас, но ему плевать. Все, чего он хочет сейчас — вспомнить поцелуй цвета хрустальной розы. Луи и сам был хрустальной розой. А Гарри тем, кто уничтожил его. Он не знал, что ему делать. Это убивало, но он не знал, как заставить это остановиться. Воспоминания, пропитанные болью, снова начали сочиться из ран. — Я не думал, что когда-либо услышу это от тебя. Я не верил, что когда-либо хоть что-то значил для тебя, — Томлинсон опускает взгляд на свои руки, выдыхая. — Но, Гарри… То, что умерло, должно оставаться мертвым, — хотел сказать он, но не смог. То ли от удушающего чувства в горле, то ли от того, что его прервали через несколько секунд. Таймер на часах Гарри на его руке начал пищать. — Боже, Луи, мне так жаль, но мне нужно идти. Я не знаю, что может быть более неловким, чем уходить посередине такого разговора… Я бы многое бросил ради тебя, правда, но сейчас… Я, эм, обязательно позвоню тебе. Только возьми трубку, — бормочет Стайлс, немного краснея, после вскакивая и приобнимая Луи на прощание. И пока тот тонет в запахе азалий и прошлого, убегает. — Можешь не звонить, — придя в себя, выдыхает Луи в воздух, пропитанный приближающимся вечером.

***

Гарри сидит за столом, рассматривая черную пометку на своей руке. Он нарисовал себе маленькую звездочку для того, чтобы вспомнить то, что нужно было забыть. Парень понимает, что не должен сейчас искать знакомый номер в памяти телефона, что не должен нажимать на кнопку вызова и не должен продолжать любить. Но это не то, над чем он мог иметь контроль. Мысли в голове сгущались так же, как и тучи за окном, и если последние могли себе позволить заплакать, то Гарри ни в коем случае. Вместо этого он все же нажимает на кнопку вызова, почти задерживая дыхание. Все почти как в его первый день здесь, вот только после четырех гудков вместо тишины следует тихий голос. — Я не ожидал, что ты в самом деле позвонишь, — почти шепчет Луи на том конце. — Я сбежал не потому, что хотел избежать чего-то. Мне правда нужно было идти. Я обещал маме не опаздывать, а я и так вижу ее лишь пару раз за полгода. Если бы я не хотел продолжения, я бы вообще не связывался с тобой. — Гарри, — тяжело выдыхает шатен. Стайлс сидит неподвижно, касаясь босыми ногами мраморного пола. И он не уверен, что обжигает сильнее: пол или слова Луи. Это — противоположность их разговорам, которые были два года назад. Тогда Томлинсон пил шоколадное молоко из трубочки, облокотившись о столешницу на кухне, болтая с ним. А после Гарри готовил печенье под громкую музыку, добавляя слишком много сахара, потому что был влюблен. — Я боюсь, нам не стоит говорить об этом так, — зеленоглазый больше всего боялся того, что хотел сказать парень. Он не был готов сейчас (никогда). — Мы… мы можем встретиться? Пожалуйста. — Я… — на заднем плане слышится шуршание. — Ладно, да, мы можем. Завтра, может быть? В четыре. Возле библиотеки. — Да, хорошо. И, Луи, я… — но прежде, чем он успевает добавить хоть что-то, трубку сбрасывают. Гарри небрежно кладет телефон экраном на стол, пряча лицо в ладонях, а спустя минуту опуская их на чашку перед собой. Чай закончился, но он все еще держал фарфор, хранящий тепло. Отношения закончились, но он все еще хранил любовь в сердце. (А сердца созданы для того, чтобы их разбивать.)

***

Это была история, начавшаяся декабрьским вечером с яблок в снегу и замерзших пальцев. Это была история, не имеющая своего «всегда» — лишь пропасть в конце. Пропасть, которая вместила в себя слишком много порванных фотокарточек и охрипшего от крика голоса. Гарри смотрел на человека, в котором раньше находил свою Вселенную, и не мог поверить, что может говорить об этом только в прошедшем времени. Он сам все окончательно разрушил. Не будь Стайлс таким глупым два года назад, они бы сейчас делились глупыми историями, сливочным печеньем и у них была бы одна кровать на двоих. Но вместо этого у них чернота в легких и разбитое сердце, которое они делят. (Потому что Луи все еще не все равно.) — Ты ведь понимаешь, что ничего не будет, как раньше? — шепчет Луи, уже зная ответ. — Как раньше — нет, но все могло бы начаться сначала и быть по-другому. Мы можем начать другую историю, но со счастливым концом на этот раз, — Гарри так хочет, чтобы в его голосе было меньше отчаяния, но ничего не может с собой поделать. — Нет, Гарри, не можем. Что разбито, то разбито. И уж лучше вспоминать о том, как это выглядело, когда было целым, чем склеить, а потом до конца жизни лицезреть трещины. — Знаешь, я наконец-то перестал плакать в подушку и душить себя воспоминаниями. Старые фотографии не причиняют такой боли. Рана почти зажила, — парень опустил взгляд, скорее всего не желая видеть, как рушились миры и гнили звезды в глазах напротив. — Сейчас я счастлив. Без тебя. — А я не думаю, что смогу быть счастлив без тебя. Воздух вокруг них пропитан терпким запахом, как крепкий черный чай. Так пахла мечта, которой никогда не сбыться. — Мне жаль, Гарри, правда. Но это то, что я пытался сказать тебе все эти разы. Ты не должен был питать себя ложными надеждами. То, что умерло, должно оставаться мертвым. И Гарри ошибался, думая, что задыхался все эти годы без Луи. Он задохнулся прямо сейчас, и что-то внутри безвозвратно умерло. Как и их любовь. Никаких пальцев, вытирающих слезы в плохие дни и объятий, что пахнут домом. — Луи, — голос ломается, а в глазах заметны тени слез. — Позволь мне хотя бы любить тебя на прощание. И что-то ломается внутри Томлинсона, когда он делает шаг назад. — Прости меня, — прошептал шатен, поднимая влажные глаза. — Я не могу. (Просто потому, что мертвое должно оставаться мертвым.)