Дом(II) Я помню вкус твоих губ

Чтобы сбежать от Глеба, мне пришлось уйти с последней пары. Денисов перенёс пересдачу на перерыв как раз перед этими парами. Глеб ушёл на перезачёт, а я, отключив мобильник, быстрым шагом направился к станции метро. Свобода! Да здравствует свобода! Как же давно мне хотелось одному поболтаться хоть где-нибудь, просто пройтись по улицам, перекусить вредным фаст-фудом и запить его колой из бутылки. Поглазеть на людей, на праздно шатающихся туристов, на стайки то ли вьетнамцев, то ли корейцев, которых я никогда не умел различать. Среди них были уже и довольно пожилые, со старческими иссохшими лицами, но все они вели себя как дети: что-то лопочут, перебивая друг друга, — улыбчивые, смешливые, страшно любознательные — и постоянно фотографируются. Наблюдать за ними и в то же время представлять их настоящую жизнь, которой я на самом деле не представляю, интересно. Это совсем другой мир, другая жизнь. Но они тоже живут, как и я — здесь и сейчас. Мы — жители одной планеты, одного времени, хоть и очень разные. И ещё меня всегда удивляло: отчего они так рвутся в Москву? Почему не в другие города мира, а именно к нам? Почему им так интересна наша культура? Это неплохо. Нет! Это здорово! Мир и дружба народов, и всё такое! Только вот мне за всю мою жизнь ни разу не пришло в голову, что я обязательно должен побывать в Сеуле или Ханое. Иначе и жизнь без этого — не жизнь! Нет, ну, теоретически я не против, конечно. Но чтобы вот так туда рваться… Может, я идиот? Другие-то были и ещё собираются. Вот мои родители два раза были во Вьетнаме, в Китае тоже — на отдых летали. Хвалили. Но мне почему-то всё равно — побываю я там когда-нибудь или нет? Ну, точно идиот! Чуть не прошёл мимо входа в метро. Расфилософствовался, блин! Московское метро — это вообще отдельная история. Многие его не любят, а я, наоборот, чувствую здесь себя москвичом. Хотя, большая часть народа — приезжие. Вливаешься в спешащую к эскалатору толпу, и вот уже едешь вниз в душной тесноте к платформам, затем, увлекаемый потоком людей, выходишь на оную и ждёшь громыхающее чудо. Оно несётся из чёрной глубины шахты, проносится мимо, мелькая вагончиками, за окнами которых люди, люди, люди… наконец останавливается, и ты, опять же влекомый толпой, заскакиваешь в открывшиеся двери. «Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка…» Поехали! Кто-то сидит, углубившись в собственные мысли, кто-то читает, уткнувшись в планшет, основная же масса пассажиров стоит, угрюмо глядя перед собой. Такого разношерстья, как в московском метро, не увидишь, пожалуй, больше нигде. Вот это подиум, вот это стили! «Пятый элемент» отдыхает! Я люблю разглядывать людей. Мне интересно придумывать о них истории: кто они, чем занимаются, куда спешат. Но картинка, как в детском калейдоскопе, быстро меняется. Остановка. Одни выходят, на смену им заходят другие. Новые люди, другая одежда. Только не меняется выражение лиц — отчуждённая угрюмость и напряжённое ожидание своей остановки. Здесь никто не улыбается, и никому нет ни до кого дела — каждый сам в себе, в своих мыслях и заботах. И всё-таки именно здесь, в метро, я ощущаю себя маленькой частичкой этого огромного безразмерного мегаполиса, вмещающего всех желающих, имя которому — МОСКВА! И вот он, огромный торговый центр — Охотный ряд на Манежной площади, московское трёхуровневое «подземелье» — пещера Али-Бабы с галереями, террасами, переходами, торговыми рядами в стиле à la russe. Сюда в основном стекаются приезжие: что-то купить, полюбоваться атриумом, который венчает вверху огромный стеклянный купол, пофотаться, поудивляться на большой бронзовый фонтан на самом нижнем этаже в центре того самого атриума, вокруг которого расположились небольшие торговые точки и каскады мраморных лестниц, ещё пофотаться, посидеть в одной из кафешек, которых здесь превеликое множество, поглазеть на сам стеклянный купол — фонтан «Часы мира» на крыше торгового центра, ещё раз пофотаться, дальше пройтись по Красной площади, опять пофотаться, зайти в ГУМ, погулять по Александровскому саду… Ещё пара музеев — и можно по приезде домой с уверенностью рассказывать друзьям о том, что «видел» Москву. А как же Арбат, Воробьёвы горы, ВДНХ, Чистые пруды, Сокольники, набережные Москва-реки, Патриаршие… скверы, соборы, театры, площади?.. Увидеть, охватить всю Москву невозможно! Как сказал один известный персонаж не менее известной комедии русского классика: «Дистанции огромного размера». Даже я, прожив здесь больше года, сумел побывать мало где. Элементарно — нет времени. У каждого москвича есть свой годами проложенный маршрут, своя «область обитания», вырваться из которой нет времени, нет возможности, а зачастую и желания. Театры, соборы, музеи, выставки — это для гостей столицы. Вылазки куда-нибудь с семьёй или друзьями москвичи позволяют себе редко: слишком много проблем и слишком мало времени для развлечений. Мне повезло: я живу не так далеко от МАРХИ и практически в центре Москвы. Поэтому транспортировка своей тушки до универа занимает не более получаса. Многие тратят на дорогу до места работы по часу и больше, с несколькими пересадками в метро до конечного пункта маршрута. А если ты счастливый обладатель собственного авто, то добро пожаловать на московскую автостраду! Пробки — наше всё! Какие уж тут театры! Побродив и потолкавшись по этажам Охотного ряда, я приобрёл себе новые наушники для мобильника и несколько пар носков. Люблю, чтобы было много, так как ношу их недолго и редко заморачиваюсь со стиркой. Такой уж я! Дел у меня никаких не было, просто хотелось побродить среди людей, что я и делал — бродил и глазел по сторонам. Затем мой голодный желудок направил меня на нижний этаж подземелья — к еде. Я решил не скупиться и оторваться по полной. Был там один небольшой итальянский ресторанчик с очень приличной кухней, куда я пару раз уже заходил с Глебом и Катей. Собственно, они мне и показали этот маленький кулинарный островок Италии. От общей площади он был огорожен балюстрадой, уставленной всевозможной растительностью: среди пышно разросшейся зелени глянцевых листьев пестрели красным, жёлтым, синим россыпи всевозможных цветов. Ресторанчик с небольшими круглыми столиками и удобными креслицами освещался приглушённой неоновой подсветкой и на каждом столике — пузатый бокал-свеча. Уютное местечко, располагающее к приятному, неторопливому отдыху за чашечкой кофе после утоления голода блюдами, приготовленными по итальянским рецептам. Я сделал шаг внутрь за перегородку и… споткнулся на полушаге. В нескольких метрах от входа за одним из столиков мой блуждающий взгляд остановился на блондинистой шевелюре парня. Я сразу узнал Пашку. Он сидел вполоборота рядом с отцом и что-то оживлённо ему рассказывал, по обыкновению жестикулируя руками. Это были его движения, его мимика, его привычка то и дело взлохмачивать волосы пятернёй, не переставая при этом говорить и подкреплять слова жестами, или, вдруг задумавшись на минуту, придавить нижнюю губу пальцем. Это был мой Пашка и… не мой. В его одежде не было прежней небрежности. Обычно он натягивал на себя, что под руку попадёт. Сейчас на нём были дорогие джинсы и не менее дорогая кожаная косуха. На ногах не растоптанные кроссовки, а крутые ловерсы из светло-коричневой замши. На запястье из-под рукава вишнёвой куртки тускло поблёскивал браслет часов. И стрижка была не обычная Пашкина, а сделанная в недешёвом салоне хорошим мастером. Это был совсем другой, незнакомый мне Пашка, но всё равно мой… моя бессонница, моя боль, моя не прошедшая любовь из прошлого. Я стоял и смотрел, как заворожённый. Меня толкали, просили посторониться. Я отходил и опять возвращался на то же место, откуда он хорошо был виден. Меня опять толкали… Я опять отходил и опять возвращался… Смотрел и впитывал каждую деталь, каждую чёрточку, каждый жест. Подмечал все изменения, удивляясь им, и радовался прежнему — узнаваемому — Пашкиному… Не знаю, сколько так простоял — время остановилось. Я обо всём забыл. Вдруг Пашка обернулся в мою сторону, и мы встретились взглядами. Я увидел мгновенное удивление в его глазах: он меня узнал. Он привстал, сделал приветственный жест и… и всё. Я уже мчался, прорываясь к эскалатору через идущую навстречу толпу людей, оставляя позади себя возмущённые окрики задетых мною, — скорей и подальше от своего прошлого, так внезапно опять ворвавшегося в мою спокойную жизнь, подальше от Пашки. Вмиг пролетел вверх, перескакивая через три ступеньки, и очнулся уже на улице у входа в метро и… прошёл мимо. Шёл и шёл, совершенно бесцельно, останавливаясь на светофорах, переходя по зебрам вместе с толпами прохожих, продолжал шагать дальше по тротуарам незнакомых улиц, мимо площадей, скверов, домов. Я не чувствовал усталости, не чувствовал голода, не видел, что день уже клонится к вечеру, и на улицах зажигаются фонари, а с потемневшего неба накрапывает дождь — ничего не замечал. Перед глазами стоял Пашка — новый, незнакомый, оживлённый и безумно красивый. Я шёл и лыбился, как дурак. Я был счастлив. Счастлив от того, что увидел его, что он именно такой — весёлый и благополучный. Значит у него всё в порядке, и это самое главное. Я и не представлял, что, оказывается, это такое счастье — просто его увидеть. А я, дурачок, боялся этого, боялся приехать в свой город, боялся случайно встретить. Оказалось, что это совсем не страшно, а наоборот — здорово! И мне хотелось подольше побыть одному, чтобы никто не мешал, не разрушил его образ, стоявший перед глазами. Я хотел его сохранить наподольше, запомнить и сберечь внутри, как самое ценное сокровище. А почему не подошёл? Да всё просто. В его новой жизни я ему не нужен. Потому и сбежал. Не хочу встречаться с ним вот таким — ненужным, лишним. Он не виноват, что всё забыл. А я не виноват, что стал для него никем. И всё-таки я очень надеюсь, что он меня вспомнит… когда-нибудь. Наконец впереди замаячила большая «М». Пора было возвращаться в действительность. Я только сейчас почувствовал, что ноги гудят от усталости, что весь промок и голоден так, что съем что угодно, даже рыбные котлеты, которые терпеть не мог с детства. Спасибо школьному общепиту! И ещё понял, что мне больше не больно думать о Пашке. Нет, я не перестал любить, но я его отпустил. Моя любовь меня больше не ранила, она просто была во мне и больше не мешала жить своей жизнью. Спасибо московскому метрополитену — через час уже открывал двери нашей с Глебом квартиры. Ура! Я дома! *** — Это не Тимур там сейчас был? — Тимур. — Странно! Постоял и ушёл. — Да ничего странного, он вообще такой… мутный. — Да? Мне так не показалось. Я видел его, когда ты в больнице лежал, он переживал за тебя. Вы ведь дружили раньше, до аварии? Только ты не помнишь… — Откуда ты знаешь? Он тебе говорил? — С отцом его разговаривал. Мы заочно познакомились — по телефону. — Интересно. Ты не рассказывал. — Это он насчёт вертолёта договаривался, чтобы хирурга для тебя из Москвы доставить. Они тогда семьёй в Таиланде были на отдыхе, пришлось туда звонить. Он помог. Даже лишних вопросов не задавал, когда я объяснил — кто я, и что ты в опасности. А Тимуру, видно, решил про тебя не рассказывать, чтобы не расстраивать. Они через несколько дней прилетели, и Тимур сразу к тебе в больницу пришёл. Правда, его всё равно не пустили: ты был ещё в реанимации. — Офигеть! Я не знал. Почему ты мне ни о чём не говорил? — Зачем? Главное, тебя вовремя прооперировали, остальное несущественно. — Всё равно. И Тимур мне про это почему-то ничего не сказал. — Думаю, он про это и не знает. Вряд ли Валеев стал об этом распространяться, даже семье. Очень серьёзный мужик. Большой авторитет в своих кругах… да и не только. Паш, а вот сейчас почему вы с Тимуром не общаетесь, он ведь тоже где-то здесь учится? — Да, говорили, вроде сюда из Ключа в архитектурный перевёлся… давно ещё, в прошлом году. Я точно не знаю, куда. — И что? — Да не знаю я. Как-то так получилось… Он ходил поначалу, когда меня выписали, а потом перестал. Я так ничего и не понял, странный он какой-то. Придёт — молчит. Ну, и я тоже. Понятия не имел, о чём с ним разговаривать. Да ладно, давай не будем больше об этом. Пойдём уже, засиделись. Мне ещё кое-что доделать нужно по курсачу. Сдавать завтра. — Ну, пошли, студент! *** В прихожую выскочили Катя с Глебом, едва я успел открыть дверь и войти. — Привет! О, Кать, ты сегодня у нас? — Ты где был? — хором спросили мои друзья со встревоженными лицами. — Я? Да так, нигде. Гулял по городу. А вы что, меня потеряли? — ответил как ни в чём ни бывало, бросая сумку в угол и разуваясь. — Чё за кипиш? Чё всполошились-то? — Он ещё спрашивает! Мы тут с ума сходим, а он «гулял»! Что у тебя с телефоном, позвонить было не судьба? — вскинулась на меня Катька, в то время как Глеб молча развернулся и ушёл в комнату. — Не знал, что я перед кем-то должен отчитываться, — продолжал гнуть своё, хотя уже понимал, что перегнул. С одной стороны, чувствовал себя виноватым, но с другой — меня это уже начало раздражать. — Ну ты и говнюк! — зло бросила мне Катюха и крикнула в комнату: — Глеб, я ушла! Провожать не надо, такси вызову и внизу подожду. Видеть не могу этого засранца! — Погоди, я с тобой. Глеб прошёл мимо меня, быстро обулся и, сдернув с вешалки куртку, вышел следом за Катей. «Нет, чё все всполошились-то? Подумаешь, погулял немного. Меня что, неделю дома не было? Вот она, оборотная сторона медали — жить вдвоём. Обязательно нужно докладывать, куда пошёл и когда приду. Ничего, пусть привыкает, это не последний раз. Надо же, ещё и Катьку приобщил. Ваще засада! Нашли детку! Может, у меня свидание, я и про это докладывать должен? Свидание… — я невольно вздохнул. — Нет у меня никаких свиданий и будут ли?» Я, глянув на закрывшуюся за Глебом дверь, пожал плечами и прошёл на кухню. На плите обнаружилась кастрюля с ещё теплым пловом и только скипевший чайник. То, что нужно умирающему от голода! С удовольствием поел, ополоснулся в душе, завалился на постель. Перед глазами вновь замаячил Пашкин образ. «Он здесь живёт с отцом или в гости приехал? А может, где-то учится? Интересно, где? Узнать бы у кого… Женьке позвонить? Нет, не буду. Зачем мне знать? Пусть живёт. Женька обязательно скажет Ксюхе, что я про Пашку спрашивал, Ксюха — Пашке. Ещё подумает, что сведения про него собираю. Нет, пусть живёт, главное, что у него всё хорошо. Да! Это главное! Интересно, а как у них с Ксюхой? Встречаются? Нет! Не интересно. Это мне точно неинтересно! Мне — пофиг!» Отвернулся к стене, закутался поплотней в одеяло и уснул. Проснулся от того, что рядом сидит Глеб и осторожно гладит меня по волосам. Я резко повернулся и привстал: — Ты чего… не спишь? — Думал, с тобой что-то случилось. Тим, не делай больше так… пожалуйста, — вполголоса произнёс Глеб. — Господи, что со мной могло случиться? — я сел и в свете луны из незашторенного окна увидел, что он… плачет? — Глеб, ты чего? Он резко поднялся и почти бегом ушёл на кухню. Мне ничего не оставалось, как пойти следом за ним. Он стоял у окна, и плечи его подрагивали от сдерживаемых рыданий. Честно сказать, я растерялся, не ожидал такой бурной реакции от своего друга на моё не слишком продолжительное отсутствие. Меня даже родители так в детстве не контролировали, хотя, чего контролировать, если мы с Пашкой всегда были либо у меня, либо у него. Или где-нибудь во дворе поблизости. Да и с Ленкой так же. А теперь, глядя на напряжённую фигуру Глеба, на подрагивающие плечи, на дёргающийся затылок, я, честно говоря, прифигел. «Они что, меня уже похоронили? Вот же, бля, ситуация! Называется, вышел погулять!» Тронул Глеба за плечо: — Глеб, ну, извини. Не думал, что ты будешь так переживать из-за ерунды. Ей, богу, глупость какая-то! Да-аа, его реакция меня реально смутила, даже не предполагал, что он такой впечатлительный. Вроде раньше за ним не замечалось. Глеб резко повернулся: — Глупость, говоришь? Выходит, если я вот так пропаду, тебе будет наплевать, где я и что со мной? Ты, вообще, кроме как о себе самом, о ком-нибудь думаешь? — Слушай, кончай истерику и пошли спать. Первый час ночи, а мы и ту ночь толком не спали. Я живой и здоровый — вот он я, видишь? Перед тобой стою! Меня чёт вся эта ситуация и его дурацкие переживания развеселили. Я протянул руку, разлохматил его вихры и рассмеялся. И совсем не ожидал, что Глеб рывком притянет меня к себе и накроет внезапным поцелуем мой нагло смеющийся рот…