Дом(II) Я помню вкус твоих губ

Паша Я растерянно глянул снизу вверх на Тёмку, шмыгнул носом, вскочил и прижался к нему, крепко обхватив руками. Он стоял не двигаясь и, наверное, озадаченно рассматривал мою макушку, а у меня было такое чувство, что мы не виделись несколько лет и вот наконец встретились. Я вновь ощущал до боли знакомое, любимое тело: крепкий торс, изгибы, запах, тепло — всё то, что было нужно мне, жизненно необходимо, без чего я так долго жил, как без опоры. Блуждал в каком-то заколдованном тумане и не мог найти его — моего родного человека, без которого жизнь — не жизнь. — Паш… — осторожно спросил Тёмка, — дома всё в порядке? Ты чего такой… вздрюченный? — Потому что я такой… говнюк! — ответил я в мягкий, горячий от его тела махровый халат. — Я думал, что ты не успеешь на меня обидеться. Ну, может, позлишься чуток, а тут я вернусь. Думал, что вернусь раньше, и ты не успеешь просто… Но так получилось, что выехал часа на два позже, чем собирался, а в Москве, сука, пробки эти… чтоб их! В них ещё два часа простоял, вот и приехал поздно. Хотел… сюрприз. Тёмка повернул к себе моё лицо и приподнял за подбородок. — Сюрприз удался! Я был сильно… — он на секунду замялся, — …удивлён. Это всё? А ревел чего? — По тебе соскучился… очень! — скульнул я. Рожа моя меня не слушалась… опять сморщилась, а из глаз потекли ручейки слёз. Мокрая, красная, скулящая, слюняво-подвывающая ряха, из носа тоже, кажется, текла водичка — в общем, то ещё зрелище. Хорошо хоть в коридоре горели только синие светлячки светодиодов и было сумрачно… Тёмка прижал мою ревущую голову к груди, положил на неё свою и тихонько похлопывал ладонью по спине… Я ещё всхлипывал и вздрагивал, но от уюта и тепла, исходящего от Тёмки, и от того, что это он рядом, я начал помаленьку успокаиваться. Мы стояли, забыв про время, про то, что внизу ждёт накрытый стол, про то, что Новый год, скорей всего, уже наступил, а мы не сделали ни глотка шампанского, не зажгли ёлку. — Тём? — Мм? — Я так соскучился по тебе… Поцелуй меня один разок… а? — Эй, парень, ты кто? И куда дел моего строптивца? — с едва заметной улыбкой и деланным испугом посмотрел на меня Тёмка, слегка отстранившись. — Это я, Тём, просто… та баскетболистка… она, оказывается, была не она, а ты! Тёмка смотрел на меня ошарашенно и с некоторой тревогой. Я с досадой тряхнул головой. — Да не… я не псих, не думай! Это просто… Ладно, неважно. Потом. Я вспомнил, понимаешь? Всё вспомнил! Ну, типа, расколдовался. Мы оба замерли и с минуту не дыша смотрели друг на друга. В звенящей тишине был слышен только стук наших сердец. Я видел, как меняется выражение Тёмкиного лица. До него начал доходить смысл сказанных мной слов. Я привстал на цыпочки и прошептал в сухие губы севшим от волнения голосом — подступивший к горлу комок мешал говорить нормально: — Поцелуй, чтобы я совсем уже точно расколдовался… А то вдруг опять всё забуду. — Пашка… Он с силой стиснул в ладонях моё лицо и прижался лбом ко лбу. Нас накрыло — обоих сразу. Мы жадно впивались друг в друга ртами, издавая гортанные звуки-стоны, отрывались, чтобы беспорядочно тыкаться мокрыми губами куда придётся, и опять находили нетерпеливый рот, сминая искусанные губы и давая сминать свои… — Паша… вспомнил, милый мой! Господи! — приговаривал с придыханием Тёмка, лёгкими поцелуями осушая моё, мокрое от слёз лицо, а потом, отстранив, пристально вглядывался в мои зарёванные и потому мало чего видящие глаза: от слёз всё расплывалось и лишь мелькали жёлто-красно-золотистые круги. Голову мутило от дурманящих ощущений, Тёмкиного запаха, пьянящих поцелуев, от которых мурашки, будоража всё тело, превратились в одну большую мурашку внизу живота. Я уже не мог сам стоять, настолько ослабели ноги, и держался только за счёт Тёмкиных крепких рук. Если мы хотели встретить Новый год, нужно было остановиться немедленно, пока окончательно не сорвало резьбу у обоих. — Тёма… Тём, погоди… Идём! Я там всё приготовил, хочу Новый год встретить с тобой, пошли вниз… Тёмка прижал меня к себе напоследок, порылся носом в волосах и отстранил. — Иди, я сейчас. Дай хоть штаны надену, — сказал с нервным смешком, сдерживая прерывистое дыхание, — А то ты вон, как принц Датский, а я без ничего — в одном халате. Тимур Я с трудом отпустил Пашку и вернулся в свою комнату. Без сил сполз по стенке, закрыв руками полыхающее лицо. Всё только что произошедшее обрушилось на меня так неожиданно, что просто не укладывалось в голове, я ещё до конца не мог ничего осмыслить. Вот только что я проснулся и даже не услышал, а почувствовал, что в доме кто-то есть. Едва приоткрыл дверь, как сразу бросилось в глаза мерцающее сияние: оно шло снизу и отражалось бликами на противоположной от лестницы стене. Я наклонился с перил и глянул вниз: гостиная сияла от множества расставленных повсюду свечей; стол уставлен разнообразной едой; у окна на кожаном пуфе посверкивала огоньками наряженная ёлка. Всё это я окинул мимолётным взглядом. Внимание же моё было приковано к человеку, стоявшему в центре и оглядывавшему, как и я, украшенную комнату. Вот он повернулся. Пашка… В смокинге, с зачёсанными назад волосами, в ослепительно-белой рубашке с серебристой бабочкой между элегантно загнутыми уголками приподнятого воротничка. Я даже не сразу его не узнал, настолько он парадно выглядел и был мало похож на привычного в обычной домашней одежде Пашку. «Он что, решил Новый год справить с Ксюшей здесь, у себя дома?! А на меня плевать! Почему бы и нет? Чему я, вообще, удивляюсь, я же просто друг! Блядь, какого хера я выполз не вовремя?» Но что-то такое было в его взгляде, что меня заставило сглотнуть и подумать, что, может, всё не так? И всё-таки вернулся назад и запер дверь на защёлку. Сердце стучало в висках: «Он вернулся!» Но тут же полоснуло обидой и болью: «И что с того? Ему похер, что я чувствую! Захотел — уехал, захотел — вернулся! Я-то тут при чём? Из-за меня не стал бы возвращаться, видно что-то там пошло не так! Может, с матерью поругался? Или просто решил с Ксюхой здесь пожить недельку до сессии? Ёлочку нарядили, на стол натащили всякой жратвы, а ко мне даже не зашёл… Да пошло оно всё нахрен, это его дом, в конце концов, пусть делает что хочет. Я с ними за стол не сяду, даже из комнаты не буду выходить, пусть гуляют. Господи, ну почему я такой идиот, на что надеялся? Завтра свалю назад, пока квартиру ещё не сдали». А потом раздался негромкий стук. Я затаился, сидя на корточках у двери, даже дышать перестал. А он всё стучал, просил открыть, а я не открывал. Тогда он уселся под дверью и начал шмыгать носом, как маленький, продолжая уговаривать меня открыть ему дверь. «Плачет, что ли? Я с ним точно скоро в дурку загремлю! Соскучился он, как же!» Я слушал его сбивчивую через всхлипы речь, сдерживая дыхание и стараясь успокоить выпрыгивающее из груди сердце. Из его приглушённого бормотания я отчетливо и ясно понял одно — никакой Ксюхи с ним нет, он вернулся ко мне! «Я полдня ехал, к тебе торопился, голодный, и пора встречать Новый год… а там гусь и пирожки… » — плаксиво нудил он. Сам был, как волк, голодный, за весь день только тарелку пельменей и съел. При упоминании гуся с пирожками желудок скрутило болезненной судорогой, но я упрямо вжался в стенку и не отвечал. «Твою же мать! — психовал я, — Когда он наконец вырастет? Сколько мне ещё нянчиться с этим мелким кровососом? Всю душу из меня вытянул, паразит! Пирожки ему с гусём! Вот и ешь иди их один!» Но дверь я всё же открыл, бросив первое, пришедшее на ум: — С чем пирожки? *** Новый год мы встретили с опозданием почти на час, но это нисколько не расстроило: в то время, когда звучал бой курантов, мы были заняты более важными делами — целовались после долгой разлуки. Пашка ждал меня, стоя у лестницы. Несколько быстрых шагов вниз — и я уже рядом. С силой сжал плечи, притянул к себе, прижавшись щекой к светлой шевелюре. Услышав Пашкин прерывистый вздох, провёл губами по виску, по щеке и приник поцелуем к пульсирующей жилке под тонкой кожей на шее. Пашка прижался ко мне, закрыл глаза и, затаив дыхание, подставлял то шею, то лицо под поцелуи. Я чувствовал, что ещё немного, и встреча Нового года будет отложена на неопределённое время. Я ещё раз зарылся носом в Пашкину взъерошенную шевелюру, вдохнув до боли знакомый Пашкин запах, смешанный с ароматом дорогого парфюма, и отстранился. Поймав расфокусированный взгляд раскрасневшегося суслика и, сдерживая волнение, сдавленно прохрипел: — Паш, идём за стол, иначе я сейчас пошлю всё к чёрту и завалю тебя прямо здесь, на полу. Пашка с минуту смотрел на меня, переваривая услышанное, потом прыснул, прищурив лукавый взгляд и, взяв за руку, повёл к столу. Мерцание свечей создавало таинственную ауру вокруг нас. Сказка новогодней ночи — нашей ночи. Впереди нас ожидало много-много дней и много лет, где мы будем вместе и обязательно будем счастливы. Но эта ночь — первая. И она стоила того, чтобы мучиться все эти месяцы, чуть не сойти с ума, загнать себя, пропустив сквозь душу всю боль и всю собственную глупость и злость. Страдать и обожать и, уже казалось, потерять всё, что было смыслом твоей жизни, и получить ещё больше — получить того единственного, без которого жить невозможно, просто не имеет смысла. Любовь двоих, повязанных одной нитью. После шампанского и торопливого перекуса мы, выпив ещё — теперь уже за нас, за вернувшуюся память, не сговариваясь, взялись за руки и пошли наверх, в Пашкину комнату. Мы почти не разговаривали — всё потом! Сейчас мы слишком были переполнены разными чувствами: волнением, радостью, любовью, ожиданием — всем тем, что называется одним простым словом — счастье! Мы стояли, держа друг друга за плечи, стискивая всё сильнее и сильнее, всматривались друг другу в глаза, а дыхание уже прерывалось, и губы уже были такие манящие — нетерпеливо зовущие, а за спинами искушающей белизной призывно сияла в ночном полумраке кровать. Не сговариваясь, начали освобождать друг друга от одежды: его эксклюзивные шмотки вместе с моими брюками и рубашкой мгновенно оказались на ковре, а мы упали на неразобранную кровать, как два сросшихся сиамских близнеца, боясь оторваться друг от друга хоть на секунду. — Люблю… — шеп­тал я, жад­но проводя ру­ками по уп­ру­гой ко­же, ос­тавляя на ней си­няки, чувс­твуя, как Пашка су­дорож­но стонет, из­ги­баясь навс­тре­чу моим ру­кам. Я целовал, сдавливал, сжимал до тихих, беспомощных хрипов подрагивающее тело своего любимого суслика, прикусывал и тут же зализывал тонкую кожу, изводя жадными ласками, терзал пересохшие от желания губы, глубоко проникая в рот языком. И ощущал в ответ такие же жадные поцелуи и объятья. — Ты мой… — бор­мотал я, при­кусы­вая по­оче­ред­но ма­лень­кие твёрдые сос­ки, всасывая их вместе с розовыми полукружьями, ос­тавляя сле­ды губ и зу­бов на тон­кой, об­тя­гива­ющей выс­ту­па­ющие реб­ра ко­же. — Ты мой… — повторял и повторял я с придыханием, вылизывая ямку пупка и влажной дорожкой опускаясь ниже — к паху, с упоением вслушиваясь в лучшую музыку на свете — сдав­ленные сто­ны и рва­ное, за­ходя­ще­еся ды­хание моего суслика. «Моо-ой!» Я слегка отстранился и полюбовался Пашкиным телом уже не мальчика, но ещё не мужчины, склонился и вновь прошёлся языком и губами по влажной коже торса, слизывая бисеринки пота. Затем опустился вниз и прихватил губами глянцевую головку прижавшегося к животу члена, обхватив его сомкнутой ладонью. Я ласкал языком влажную от смазки расщелину, посасывая и втягивая глубже, нежа языком и губами, то высвобождая и облизывая, то опять осторожно-ласково втягивая возбуждённое естество в глубину рта, от чего Пашка заходился сдавленными вскриками, упираясь ступнями в покрывало и выгибая мне навстречу бёдра. Это было так сладко, так хорошо — я пьянел от Пашкиного запаха, от его тела. Пашка захлебывался от собственных стонов и, кажется, ничего уже не соображал. Меня окутало туманным маревом, а по телу от паха пробегали волны возбуждения. Я уже не осторожничал, всё убыстряя и убыстряя темп, то выпуская, то заглатывая гладкий горячий член. Пашка крутился и извивался, непрерывно скуля, хватал меня за волосы, прижимая ещё теснее к себе, стараясь погрузить член ещё глубже. И, наконец, замерев с приподнятыми бёдрами, с силой прижал к паху мою голову, протяжно простонал и выплеснулся фонтанчиком мне в горло. Я, преодолевая сопротивление цепких Пашкиных рук, немного отстранился, сглатывая заполнившую рот, пряную влагу, а потом снова начал посасывать, опустошая полуопавший ствол до последней капли. Пашка со вздохом и облегчённым выдохом упал на подушку и замер, закрыв глаза и безвольно уронив руки. Меня рвало от возбуждения, организм требовал разрядки, но я не торопил, давая небольшую передышку своему суслику. Для него наш «первый» секс был откровением, и я был готов ещё потерпеть, лишь бы доставить своему любимому единственное ощущение — непрерывного удовольствия. Я на локтях приподнялся над влажным расслабленным телом и неторопливо, ласкающими движениями прошёлся по влажной коже живота, дул на капельки пота, создавая приятный, охлаждающий ветерок. Пашка непроизвольно вздрагивал и жмурился от удовольствия, улыбаясь и лениво вороша пальцами мои разлохмаченные вихры. Я поднялся выше и, пройдясь язы­ком по клю­чицам, шее и подбородку, лизнул припухшие губы и ворвался в рот жадным поцелуем. Пашка простонал мне в рот и с жаром ответил, обхватив руками мою голову. Я почувствовал, как в предоргазме задёргался член, и быстро перехватил его пальцами у основания, но всё ещё медлил. Пашка сам отстранился, соскочил с кровати и достал из лежавшей на кресле сумки упаковку презиков и тюбик со смазкой. Разорвав зубами целлофан, вытащил плоский квадратик и вложил мне в руку, прошептав: — Тём, я готов… давай! — Уверен? — спросил я в ответ, будучи сам не уверен ни в чём. — Нет, блядь, мы будем тянуть до морковкина заговенья, — беззлобно огрызнулся Пашка, хватаясь за край скомканного покрывала и рывком вытягивая его из-под меня, — хочу всё и сейчас. Давай, трахни меня, солнце моё, накажи за всё. — За что, за всё? — со смехом спросил я, сжимая ладонью готовый взорваться член. — За все мои хуевыверты, за идиотскую записку, за то, что ничё не помнил и мучил тебя столько лет, за… ну, в общем, ты и сам всё знаешь. Двинься! — Люблю тебя! — прошептал я, наклоняясь к нему и целуя в плечо. Выдавив сразу треть тюбика на пальцы, осторожно протолкнул один в тугую дырочку и начал потихоньку растягивать, поглаживая внутренние стеночки. Пашка напрягся, непроизвольно дёрнув бёдрами, и сжал губы. Я остановился, держа палец на входе и с сомнением посмотрел на Пашку. — П-продолжай, нормально всё, — глянул он на меня и расставил шире ноги. Я наклонился и начал губами ласкать полувозбуждённый Пашкин член, который тут же отозвался, наливаясь и увеличиваясь. Порастягивав сфинктер одним пальцем, протолкнул второй, продвигаясь дальше и пытаясь нащупать бугорок простаты. Наконец, палец прошёлся по бугорку, я немного надавил, и Пашка охнул, резко выгнулся и схватился руками за мои плечи, притягивая к себе. Я протолкнул третий палец, не переставая ласкать член, полностью погрузив его в рот. Пашка повизгивал и метался по постели, но я был неумолим, хотя у самого член буквально разрывало, а яйца звенели от переполненности. Быстро надорвав пластик, вынул презерватив и… отбросил его в сторону, решив что нам с Пашкой бояться нечего — чисты оба. Тут же, подтянув его к себе за бёдра одним движением, осторожно толкнулся в растянутое, но всё ещё узкое нутро. Пашка сжал в кулаках простыню и запрокинул голову, но прохрипел: — Давай ещё, не останавливайся. — Я потихоньку, ты как? Очень больно? — Нормально. Давай, дальше входи. — Господи, как же я тебя хочу! Я взрыкнул, но сдержав желание ворваться сразу и до конца, стал проталкиваться потихоньку, то и дело останавливаясь, давая привыкнуть себе и Пашке. Было узко до звёзд в глазах. Наконец, почти полностью вошёл и, чуть помедлив, двинулся назад. Опять Пашкин судорожный всхлип… и ещё… Но меня уже было не остановить. Мой ненасытный зверь вырвался на свободу, сломав все преграды. Я вколачивал родное податливое тело в смятые простыни, не в силах больше сдерживаться и всё убыстряя темп, до синяков сжимая узкие тонкие бёдра, прогибая, изламывая его под собой. Пашка уже не всхлипывал, а непрерывно подвывал, отзываясь всем телом на каждый толчок, сжимая ногами мои бока и царапая спину, что подстёгивало меня ещё сильнее. Мы, как два сумасшедших, рычали и кусались, впиваясь друг в друга, терзая распухшие, искусанные губы, то соприкасаясь, то скользя мокрыми телами, то отталкиваясь, то опять вжимаясь. Мы брали и отдавали, и вновь обретали друг друга после долгого времени разлуки. Я приподнялся, рывком притягивая к себе вздрагивающее, до боли родное тело, и натужно простонал в открытый рот, взрываясь глубоко в Пашку фонтаном семени. Пашка протяжно застонал, сжал в кулаках простыню, потянул на себя и с натужным всхлипом выплеснулся следом на свои и мои бёдра. Мы приникли к друг другу, не в силах оторваться. Момент истины. Время остановилось. Тишина. Только слышен стук сердец. Наши сердца стучат в унисон — души и тела слиты воедино. Навсегда!