"Ваша" Москва

***

Москва. Широкая и яркая. Растекается черно-оранжевыми проспектами, размазывается как на фото с задержкой: белыми, желтыми, красными полосами вдоль движения бесконечного потока автомобилей. «Я и такси мог бы вызвать, Игорь». Стас всегда говорит, будто вмазанный. Растягивает не те гласные, делает огромные паузы между словами, произношение в вечно заложенный нос. Но это «Игорь» всегда отрывисто и четко. Не иначе как перед зеркалом тренировал. Парковка у Казанского платная, но Лаврову поебать. По полупустой привокзальной площади туда-сюда, как побитая собака, бродит невнятного вида бомж. Стряхивает мокрый снег с продуваемой всеми ветрами ватной куртки, стягивает края сломанной молнии, кутается, как воробей. Стреляет сигареты у редких прохожих. Тяжелое сине-фиолетовое небо затягивают оранжевые от света фонарей облака, и холодный декабрьский ветер гонит их со страшной силой куда-то в сторону ВДНХ, а они, глупые, цепляются за этот шпиль несуразной надстройки из красного кирпича и никуда убегать не желают. Снежная крупа, подгоняемая безалаберными дворниками, вихрится по квадратикам брусчатки, скапливается по краям дорог у поребриков, собирается в ничтожно-маленькие сугробики. Утренние диджеи на радио слишком бодрые и веселые для такой рани, но девушка, тоже в нос и на выдохе, будто вот-вот засмеется, произносит гулко из его магнитолы: — А в Москве полшестого утра, и мы с моим коллегой… По окошку над его ухом стучат. Деликатно, еле-еле. Игорь поворачивает голову и тонет. В этом весь Стас: искусственный мех на капюшоне, огромные блестящие глаза, которые вечно над чем-то подхихикивают, кривая ухмылка на тонких губах. Сердце гулко застывает под кадыком, почти как от испуга, но он все равно опускает стекло, посмеиваясь: — Сколько? Конченков закатывает глаза, оттягивает лямку рюкзака за спиной, но на его остром худом лице все равно расползается глупая улыбка. Его, холодная даже на вид, белая ладонь ложится на край опущенного стекла, поглаживая тонкую грань покрасневшими кончиками пальцев. — Ты за какие шиши себе тачку прикупил? — интересуется протяжно сученыш, склоняя голову к плечу. Лавров фыркает, тянет гладкую ленту ремня от плеча к бедру, пристегивается, и снимает блокировку дверей с тихим щелчком. — На презервативах поднялся, братан, — снижает громкость радио до минимума, пока что-то внутри прыгает под звонкий смех друга, — Садись уже, хули стоишь там… Стас проворно обходит машину, распахивает дверцу переднего пассажирского, утрамбовывает рюкзак куда-то себе в ноги, тянет язычок молнии на парке вниз, пристегивается, и только потом крупно вздрагивает всем телом. — Я ебал вашу холодную Москву, — чихает для убедительности и ерзает по сиденью, устраиваясь удобнее, пока Лавров с трудом переваривает, что у него может быть что-то не общее со Стасом. «Ваша». Двигатель заводится с пол-оборота ключа, приятно гудит руль под пальцами, и все тело прошивает вибрациями и предвкушением приятной поездки. Конченков разглядывает неприветливую равнодушную столицу, проскакивающую мимо них в маленьком окошечке, и облизывает пересохшие губы до боли знакомым движением розового языка. В салоне темно, но яркая и гладкая, рыжевато-грязная и блестящая дорога обманчиво мягко стелется под колеса его автомобиля, освещая их таким же оранжевым светом. Радио бессвязно что-то бормочет, нагоняя дремоту и какое-то детское ощущение ожидания. Стас смешно ерзает по его дорогим чехлам, натягивает рукава на костяшки татуированных пальцев, тычется лбом в холодное стекло, и молчит. Игорь тоже молчит, сосредоточенно пялясь на несущуюся бешено на них дорогу, и старается не думать о том, чтобы свернуть с шоссе, заехать в какой-нибудь безлюдный темный двор, сорвать этот долбанный ремень безопасности, перегнуться через коробку передач и просто сграбастать худое тело, обернутое в несколько слоев одежды, в объятья. Старается не думать, но мысленно отмечает каждый удобный съезд на тихие улочки. Фигура Конченкова остро обжигает боковое зрение, дразнит заходящееся сердце. В носу щиплет и зудит, от желания то ли чихнуть, то ли разрыдаться, и Игорь тихонько хмыкает, в красках представляет, как комично бы выглядело совмещение этих двух действий. Нет-нет, братан, я просто так сильно чихнул, что заплакал пуще пятилетнего ребенка, которому не купили мороженое в палатке за углом. Твои огромные круглые карие глаза и абсолютное нежелание перебраться поближе к «нашей» Москве тут абсолютно ни при чем. — А где Дима? — вопрос звучит так неожиданно, что Лавров еле сдерживается, чтобы не дернуть руль в сторону и не угробить их обоих. — Спит дома, — вместо этого отвечает он, сжимая пальцы посильнее, и трясет головой, отгоняя видение развороченного куска металлолома с мясной начинкой из них самих, расположившегося где-то на обочине этого блядского бесконечного шоссе, — Ну или бухает где-то, я не знаю, — добавляет равнодушно, сбавляя скорость и съезжая на один из проспектов, пронизывающих плотно город, как иголки игольницу. Стас кивает, поворачиваясь к нему, и смотрит пристально куда-то в висок, будто бы то, что Игорь не спал всю ночь, заебался и за рулем — недостаточно отвлекающие факторы. — Игорь, — срывается с его тонких губ, и мужчина, не выдержав, сворачивает к тротуару, паркуясь у какого-то круглосуточного магазинчика сомнительного вида. — Что? — Лавров продолжает смотреть перед собой, сжимая влажно обеими ладонями скользкий руль, даже не подумав заглушить машину. Тонкие холодные, будто ледышки, и полупрозрачно-белые пальцы ложатся успокаивающе на его собственные, кажущиеся темными и толстыми. И абсолютно неаккуратными. Отцепляют по одному, переплетаются. От прикосновения ладоней прошивает болезненно-сладким разрядом, уходящим вверх до плеча и в самое сердце. Стас щелкает застежкой ремня и поворачивается всем корпусом, наклоняясь ближе и упираясь подбородком в его плечо. Шепчет тихо: — Куда ты меня везешь? — он все еще рассматривает темными, почти веселыми, глазами его профиль, подушечкой большого пальца гладя чувствительную кожу на запястье, прямо вдоль тяжелого металлического браслета часов, — Мой отель в другой стороне… — Я знаю, — Лавров поворачивается, криво улыбаясь, и тоже наклоняется чуть ближе, так, что их дыхания смешивается в одно. В салоне все еще темно, но глаза Конченкова блестят как-то совсем лихорадочно, — И когда ты научился так хорошо ориентироваться в Москве? Стас улыбается широко и отстраняется, пристегиваясь обратно, выпутывает ладонь из его пальцев, и снова отворачивается, будто бы всего этого и не было. Игорю, почему-то, вдруг становится в разы холоднее в отапливаемом салоне его новой дорогой тачки в это раннее утро не по-зимнему теплого декабря. Отсюда до съемной квартиры Лаврова десять минут дворами, и он, черт возьми, прав. Стас улыбается сам себе так широко, что скулы ноют с непривычки. Ему весело и от растерянного взгляда Игоря, и от того, что рюкзак слишком тяжелый для "двухдневного визита", и от того, особенно, что обратного билета у него попросту нет. Он, действительно, хорошо научился ориентироваться в Москве.

***