Филадельфии шестнадцать

Я влюбился в прекрасный цветок, Хоть и знал, что увянет он вскоре, Что погибнуть придёт ему срок И останусь я в грусти и в горе. О, не дуйте так буйно, ветра, Не студите цветочек мой милый! Хоть подходит разлуки пора, Разлучаться мне с нею нет силы! © Редьярд Киплинг, «Марклейкские колдуны»

Филадельфии шестнадцать, и она в самом цвете своей красоты. В глубине её каштановых кудрей играет огонь, а в карих глазах плещется янтарное тепло. Филадельфия бледна и хрупка, но её боится даже собственный отец. Она с лёгкостью взлетает на седло – пугающе миниатюрная на огромном жеребце по кличке Трубадур, изящно кружится в вихре вальса, с проворством кошки взбирается на дерево, забыв наставления старой Сисси, что леди себя так не ведут. Ренэ Лаэннек ненамного старше Филадельфии – и он безумно, до ужаса влюблён в неё. Когда он учит юную дочь сквайра Бакстида танцевать новомодный парижский танец, Филадельфия держится гораздо ближе к партнёру, чем положено правилами, слишком сильно стискивает его руку и постоянно оступается, так что Ренэ приходится её подхватывать – странно, раньше он не замечал в ней подобной неловкости. От её кудрей пахнет вербеной и ещё чем-то неуловимо сладковатым, и у Ренэ тоже начинается кружиться голова – как бы самому не упасть... – Ровнее, mademoiselle! Держите спину ровнее! Плавнее шаг! – командует он, а Филадельфия только смеётся, обнажая мелкие жемчужные зубы. Эти зубы так и сверкают, когда она учит Ренэ английскому, безуспешно пытаясь сдержать смех, вызванный его смешным выговором. Филадельфия нетерпелива – она то и дело бьёт по стулу кулачком, вскакивает, сердито встряхивает кудрями – а он взгляда отвести не может от золотистых искр, играющих в кудрях, и думает, что такая учительница стоит всех профессоров Парижской академии наук. Филадельфия, или, как называют её в семье, Фил, прекрасна всегда – когда, едва опираясь на руку Ренэ, садится на своего жеребца, когда прыгает с крыши сарая с трухой в волосах и тут же принимает самый невинный вид, какой только способна на себя напустить, когда подтрунивает над доктором Брейком, и когда поёт. Поёт романс о безвременно увядшем цветке. Филадельфии шестнадцать, она больна, и единственный человек, который не верит в её болезнь, – она сама. Болезнь подкрадывается незаметно, большой чёрной кошкой ползёт в ночи, проскальзывает на ложе Филадельфии, заставляя её просыпаться, сотрясаясь от мучительного кашля. Болезнь проявляет себя в ярком румянце на белоснежных щеках Филадельфии, в манере говорить – брать вдох в конце каждой фразы, как будто запыхалась. Болезнь поднимает голову, когда Филадельфия во время очередного круга по комнате пошатывается уже по-настоящему и хватается за бок – Ренэ едва успевает подхватить её. – Что с вами, mademoiselle? – Ничего... немного колет бок. Ерунда, пройдёт, – она быстрым движением руки сметает с лица выбившуюся из-под строгой причёски прядку. Филадельфия живёт сегодняшним днём – она предпочитает не думать о вчерашнем, когда болезнь забрала её мать, и о завтрашнем, когда болезнь, возможно, заберёт её. Филадельфия впервые в жизни влюблена – и от этого у неё за спиной растут крылья, и колотьё в боку утихает, а сбившееся дыхание легко можно списать на бурление чувств. Ренэ – французский пленник, отпущенный под честное слово, в будущем, возможно, великий врач. У него вечно лохматые вьющиеся волосы, густые тёмные брови и привычка сдвигать очки на лоб, когда он о чём-то напряжённо размышляет. А ещё у него золотые руки, способные сделать и коклюшки для плетения кружев, и странные трубочки для прослушивания груди человека*. Филадельфия – молодая английская леди, в будущем – добродетельная супруга и любящая мать, и ей, конечно, не к лицу влюбляться во врача, которого доктор Брейк ещё недавно презрительно называл проходимцем и шарлатаном. – Я никогда не выйду замуж, – как-то раз в порыве гнева заявляет Фил отцу, – никогда! Я – единственная хозяйка Марклейка и останусь ею до самой своей смерти! Она не понимает, почему отец отводит глаза и поспешно переводит разговор на другую тему. У Филадельфии и Ренэ нет ничего общего, их не ждёт одно будущее на двоих, и отец никогда не согласится на брак дочери с французским врачом, небогатым и незнатным, пусть и подающим большие надежды, но Филадельфия не думает об этом, когда однажды вечером подкарауливает Ренэ в глубине сада и бросается ему на шею с признанием: – Я люблю вас, доктор Леннек! Неизвестно, что пылает ярче – багровый закат, удивительно красочный для Марклейка, или лицо Ренэ, который отчаянно пытается что-то вымолвить: – Но ведь вы... Мы же... Mademoiselle, вы не можете... Кто вы – и кто я? – Мне всё равно, – в полузабвении шепчет она и целует его крепко-крепко – так, что очки сползают и очень скоро оказываются на земле, но ни Ренэ, ни Фил этого не замечают. – Пускай отец не разрешит – мы убежим... Пусть на край света, пусть... Это признание происходит в конце августа – в последние жаркие дни. Потом приходит дождливый холодный сентябрь, и Филадельфии становится хуже. Она всё чаще кашляет и хватается за бок, дыхание во время песен предательски сбивается, её постоянными спутниками становятся белые платки, иногда – окрашенные кровью. Палочка из клёна и произнесение имён всех двенадцати апостолов перед раскрытым окном не помогают – Филадельфия тает на глазах, бледнеет и худеет, её бросает то в жар, то в холод. Ренэ, доктор Брейк и деревенский колдун Джерри Гэмм, позабыв былые распри, советуются, отчаянно ища лекарство. Сисси, старая нянюшка Филадельфии, тихонько плачет, сидя на постели своей подопечной, а та, своей уже слабеющей рукой сжимая сухую старческую ладонь, шепчет слова утешения. Филадельфии шестнадцать, и она умирает. Она до последнего не верит, цепляясь за жизнь, и сэр Артур Уэлсли, навещая погрузившийся в траур дом Бакстидов, называет её настоящим бойцом, не хуже тех солдат, что сражались рядом с ним в битве при Ассае. Филадельфия улыбается бледными потрескавшимися губами. Наступает зима, жестокая и холодная, с бесконечными метелями, и Филадельфии становится хуже. Она уже почти не поднимается с постели и никого не принимает – только отец, старая Сисси да Ренэ навещают её. В один из особенно холодных вечеров, когда Ренэ сидит у её постели, а за окном свирепствует вьюга, Филадельфия холодной рукой трогает горячую руку Ренэ и шепчет – говорить в полный голос у неё не осталось сил: – Вы помните лето? Танцы, и песни, и доктор Брейк с Джерри, и трубочки, и столовое серебро, макрель... – Вы бредите, – Ренэ сглатывает, с трудом сдерживая слёзы, и впервые в жизни называет её по имени, – Филадельфия. – Нет, я не брежу. Знаете, Ренэ, я часто сплю – только так я могу уйти от боли. Мне снится сад, и наш поцелуй – ах, как жаль, что больше ничего не было! – и старый дуб, и мой верный Трубадур. Как странно думать, что он переживёт меня! – Не надо говорить так! Вы поправитесь, уверяю вас! – Мы оба знаем, что это неправда, – она улыбается грустно, и впервые улыбка её – не ребёнка, а взрослой женщины. – Я больше не увижу лета, не проедусь верхом на моём Трубадуре... Знаете, мне часто снятся мои детские игры. Маленькой я часто бродила возле холма, – она закашливается и прижимает ко рту платок, а когда отнимает – он весь в красных пятнах. – Не надо, не говорите! – восклицает Ренэ, но Филадельфия хмурится – её упрямство осталось при ней, и никакой болезни его не сломить. – Я должна... Так вот, я играла одна, но мне не было скучно. Мне помнится, я видела там кого-то – это был эльф Пак из пьесы Шекспира, такой же проказник и весельчак, как я сама. Сейчас он снится мне всё чаще... Скажите – это к добру или к худу? Ренэ лишь печально качает головой – он врач, человек рациональный, привыкший ничего не принимать на веру, и куда больше рассказов о каких-то там эльфах его заботит состояние Филадельфии. А та смотрит куда-то за окно, в бушующую ночь, и вновь слабо улыбается: – Как хорошо, что я вас любила... пусть и недолго. Я посплю, Ренэ... мне так хочется спать. И она засыпает. Когда приходит утро, Филадельфии уже нет. Ей теперь – навеки шестнадцать. Когда Филадельфию хоронят – хрупкую и чистую, с наконец-то умиротворённым выражением лица, в прекрасном платье её матери – белом, с бордовой отделкой понизу, – плачут все. Старая Сисси бьётся в рыданиях на плече у Джерри Гэмма, вопрошая Господа – за что он так жесток? Почему не забрал никому не нужную старуху вместо юной девочки, которой ещё жить да жить? Джерри неловко гладит её по голове, сморкаясь в клетчатый платок, и ненавидит себя и свою глупую славу деревенского колдуна – что он за колдун такой, если не смог спасти девочку, которой когда-то давно мастерил игрушечные тележки и заговаривал бородавки! Доктора Брейка трясёт, и он зябко кутается в пальто, повыше поднимая воротник, хотя прекрасно знает, что трясёт его не от холода, а от злости на несправедливость жизни – или смерти? Отец Филадельфии, сквайр Бакстид, стоит молча, с опущенной головой, и остекленевший взгляд его направлен в землю, под которой навеки скрыты две самых любимых его женщины. Ренэ не плачет – все слёзы он выплакал ещё до похорон. Его глаза сухи, а лицо сосредоточено, и теперь, стоя над могилой девушки, которую он любил, и сжимая в кулаке маленькую деревянную трубочку, он точно знает, что будет делать. Он зубами вгрызётся в науку, проникнет в неё до самого основания, до самой сути, сердцевины, выдержит и недоверие больных, и порицание учёных мужей, жизнь свою положит, если придётся, но сделает всё возможное для того, чтобы болезнь, унёсшая Филадельфию, была побеждена. А где-то далеко в вышине проявляется соткавшаяся из морозного воздуха фигура Филадельфии – полупрозрачная, окутанная в белый туман, не видимая никому, кроме голубоглазого волшебного создания, печально наблюдающего за ней из-за кустов. Когда придёт лето, и распустятся цветы, он непременно принесёт их на могилу – белые лилии, напоминающие о хрупкости жизни, и синий водосбор, столь любимый Народом С Холмов, и другие, какие только найдёт, пока же он может лишь наблюдать, как беспокойная душа Филадельфии следит с неба за дорогими ей людьми и, стирая несуществующие слёзы, шепчет им: – Я здесь. Я вернусь.