Озеро

      Рядом с моим домом есть прекрасное озеро. Там купаются дети, гуляют мамочки с ребятишками и просто отдыхают душой многие люди.       На берегу этого озера мягкий привозной песок, мелкая галька, а рядом растет зеленая трава, по которой бегают, играя в игры, ребятишки от мала до велика, приходя сюда со всего пригородного поселка. Власти совершенно не были причастны к этому всему, простые люди сами создали для себя прекрасное место отдыха, облагородили ранее запущенную поляну и вычистили воду от мусора. Это было, по-моему, очень здорово.       Часто я могу видеть из окна дома, в котором живу, как дети вместе со взрослыми запускают блинчики по воде галькой. Смотреть на это очень забавно, особенно когда все получается. Столько восторга, радости и изумления. У меня, в годы, когда я был маленьким, было так же: собирались с мальчиками-девочками на это самое озеро и по-разному дурачились. Мы играли в блинчики, бегали, играли в казаки-разбойники, не обращали внимания совершенно ни на что, даже на ворчания особенно стареньких любителей прогулок. Дети.       А сейчас я не могу бегать и вообще не могу шевелить ногами. И дом, здесь, возле озера, иногда, когда становится совсем грустно, кажется зловещей тюрьмой. Но недолго, ведь всё это из-за того, что дом пуст, что никого, кроме меня, в нем нет. Мне становится одиноко, когда я осознаю это. Мой любимый и родной во всех смыслах человек очень сильно занят на работе, и всё это ради такого глупого меня, но как только я вспоминаю, что вскоре он придёт, то тоска и грусть уходит.       Как же больно. Почему? Почему так больно? Что произошло?       Если бы я мог, то давно бы отпустил его, мне не хочется становиться для него непосильной ношей, даже не человеком, а куском мяса, который ничего не умеет. Если бы я мог, то изменил бы всю нашу жизнь, лишь бы видеть постоянную улыбку.       Но, как это обычно говорят, моя жизнь разделилась на две части. В одной из них я мог еще многое успеть, многое сделать, просто потому что еще никуда не делась та самая активность, желание всюду что-то делать и браться за разнообразную работу. А в другой части я уже сидел в инвалидной коляске, не способный передвигаться в ней сам, только с посторонней помощью. Ну, наверное, раз таким человеком стал я, то другой прямо сейчас идет пешком, катается на велосипеде и не знает, что же такое абсолютная нечувствительность нижней части тела. Мне все еще было просто обидно, делать многое из того, что мне нравилось, стало для меня невозможным. Теперь только чтение и наблюдение из окна стали моими интересами. А раньше мне так нравился футбол, бессмысленная беготня и пинание мяча.       Посмотрев на смешные, в виде кота Гарфилда часы, висящие на стене, я как обычно прислушался. Внизу послышался приглушенный шум открываемой двери, меньше, чем через минуту, по скрипучей лестнице уже поднимались, немного устало и грузно. Только один человек мог прийти в это время.       Нет! Не хочу! Спасите, прошу! Только не это!       — Привет, солнышко, — он не обернулся, продолжив смотреть в окно, но все равно улыбнулся, невозможно счастливо. И в груди что-то сдавило, возможно, застучавшее сильнее сердце, а возможно, и саму душу. — Неужели не уделишь мне внимания? — Чуть насмешливо поинтересовался человек и подошел ближе, положил свои руки на мои плечи.       Я прикрыл глаза, наслаждаясь шедшей от них теплотой, только от его присутствия рядом мне становилось так спокойно, что все черные и глупые мысли уходили, будто их просто прогнали, погрозив метлой. Мне так хорошо, когда его любовь согревает меня.       Но мне все равно в глубине очень грустно, ни в коем случае не за себя, а за него, ему приходится столько возиться с таким инвалидом, как я. Ему пришлось, пожалуй, пройти больше, чем мне, ведь он видел, что случилось со мной после аварии.       Когда я очнулся, то первым, кого увидел, стал мой любимый. Он просто сидел рядом на каком-то стуле и держал мою опутанную проводами руку, смотрел в сторону и что-то бормотал. А я через щелочки глаз и мутную пелену пытался увидеть его лицо, но этого у меня никак не получалось и, с трудом согнув будто одеревеневшие пальцы, сжал большую ладонь в своей. Тогда мне больше ничего не было нужно, только это.       Почему никто не слышит? Почему никто не идет? Разве не должно быть как в сказке, как в книге?       — Конечно же, уделю! Но вначале накормлю, — не прилагая никаких усилий, улыбался сидящий в коляске, закрывая книгу и откладывая ее на широкий подоконник. — Ты сильно проголодался?       — О, ты даже не представляешь как, — рассмеялся мужчина и ласково мазнул своими губами по подставленной щеке. — Я готов сегодня съесть буйвола и маленький бутербродик и, пожалуй, выпью кофе. Ну, а ты, кушал сегодня?       — Ага, — рассеянно ответил молодой еще мужчина, наслаждаясь нежностью, переданной таким совершенно не оригинальным, но приятным способом.       Он целовал меня все так же, как и раньше, как и в первый раз, как на сотнях свиданий и как тогда, в больнице, в маленькой неуютной палате, выкрашенной в противный желтый цвет. Его не пугало тогда ничего: ни мое положение, ни озвученный врачом диагноз, ни мои слезы, против воли льющиеся из глаз. Он просто целовал, выцеловывал мои ссадины, синяки и царапины, вытирал своими ладонями влагу и повторял, что не уйдет, а я просто рыдал. Так некрасиво с моей стороны. Но мне было всего двадцать два, и я потерял все, что мог бы обрести, и мог навсегда потерять любовь. Честное слово, будто мыльная опера или сериал, идущий нескончаемым потоком по многочисленным каналам телевиденья.       Глупые! Глупые! Глупые!       — Ну, точно ведь неправду мне говоришь! Каждый раз ведь обманываешь.       — Я съел бутерброд с сыром, — похвастался человек своим личным достижением и тут же был поднят с коляски на руки.       — Это очень мало, нужно питаться лучше, кому я покупаю всякие вкусности? — Держа словно невесту, он еще раз чмокнул в щеку своего родного и доброго и самого лучшего на свете недотепу. А тот и не протестовал, уж слишком это было приятно. — Сейчас ты хорошенько подкрепишься вместе со мной, съешь двойную порцию, и мы пойдем гулять.       Если я смогу выбраться, что произойдет? Меня спасут?       Я и не протестовал, когда речь начинала заходить о моем состоянии здоровья, тут он был непоколебим, и в некотором роде меня это просто удивляло и радовало.       И даже оказавшись на кухне, немного тесной, но уютной и удобной, не то, что для колясочника, но более высоких людей, не сидящих в инвалидной клетке, мужчина с легкостью опустил в большое мягкое кресло возле крохотного квадратного стола свою ношу. На плите уже все стояло, не совсем горячее, но теплое, и он тут же принялся накладывать на тарелки приготовленный, не слишком роскошный ужин.       Хотя бы в этом простом деле у меня получалось немного угодить своему любимому, пусть и с помощью соседа, перенесшего меня со второго этажа на первый. За это я был очень признателен всем, кто жил рядом, они помогали по возможности и никогда не отказывали, даже когда узнали, что ориентация моя не совсем обычная. Люди не бросили в беде, понимали, что самому спуститься не получится, что так и просижу весь день на одном месте.       — Тебе нужно переодеться, в рабочем ведь.       — Ах, да, совсем забыл, — поставив на стол тарелки с супом и гречкой с мясом, не забыв про хлеб и про ложки, он оглядел себя, — если бы не напомнил, так бы и проходил весь вечер. Ешь, давай, я сейчас.       Так всегда, как он напоминает мне принимать пищу, я напоминаю ему про смену одежды, про севший телефон и по другие мелочи, которые просто сводят его с ума. Два дурака, но мы принадлежали только друг другу. Так фантастично. Счастливые моменты, царящие в моей жизни и изгоняющие злых демонов грусти, стали для меня важнее многих вещей на свете. А два года назад все окрасилось не просто в черный, а в противный цвет безразличия и ненависти. Я тогда смотрел на все с такими чувствами, будто мне осталось жить едва ли час, а может, и меньше. Все казалось, что произошла ошибка и либо все вернется, как и было, либо, наконец, закончится.       Но тогда ничего не поменялось, с той самой минуты, когда сообщили страшную новость о моей неспособности ходить из-за повреждения спинного мозга и что вряд ли получится в будущем.       Я кому-то нужен. Кому? Он ждет меня? Он плачет? Почему он плачет? Зачем? Хочу быть рядом. Я утешу. Пустите!       — Я переоделся! — Вернувшись через пару минут, мужчина сел напротив, тут же принимаясь за ужин. Счастливо потирая руки, отломил кусочек хлеба, вдохнул потрясающие запахи, еще больше раздразнившие аппетит, нагулянный за целый день.       Нет ничего прекрасней, чем видеть то, как с удовольствием уплетает твой родной человек приготовленную тобой пищу. Для кого-то это такая глупость, а для меня — целое счастье, несоизмеримое ни с чем другим. Так бы и смотрел вечно. Мне самому не хочется есть в эти моменты, и меня едва ли не кормят с ложечки. Так смешно. Взрослый, а глупо себя веду, ведь все понимаю.       А потом мы идем гулять. Он позади меня, но я ощущаю его так, будто он совсем рядом и вовсе не катит мою коляску, взявшись за ручки. С каждым днем времени на прогулку становится все меньше, но я не жалуюсь. Даже совсем немного проведенного вместе отрезка дня или вечера позволяет ощутить любовь.       — Сегодня так тихо.       — Да, все уже разъезжаются. Дачный сезон проходит.       — Да уж, дачный.       — Я люблю тебя.       — Ты мое солнце, и я люблю тебя.       Не хочу вспоминать прошлое, хочу жить сегодня, завтра. Всегда, пока нужен ему, а когда придет время, то уйду так же, как и встретил. Тихо и внезапно. Я эгоист, но пускай он будет рядом со мной всегда. Иначе зачем жить? Не ради себя, нет, ни за что. Я не нужен себе, только ему. И пусть озеро за окном нашего дома существует всегда. Однажды мы будем идти по песку вместе, будем запускать блинчики. Я хочу ощутить это. Мы обязательно пойдем вместе.       Я рядом с ним и вижу слезы, они текут непрерывно. Тоже плачу. Нет, не нужно. Я буду плакать за двоих. Не нужно плакать.