Неосторожность

***

Я всегда горжусь собой, когда ради расследований совершаю что-то, выходящее за рамки приличий, но сегодня, видимо, из-за своего нетерпеливого характера перестарался. Я, конечно, уверен, что звание «женатого мужчины» не для меня, но несмотря на это потратил двадцать минут на ухаживания, так ничего и не добившись от прыскающей со смеху и стреляющей глазками гувернантки. Видимо, я не очень хорошо рассчитал свои силы, пытаясь заставить эту женщину побыстрее поделиться информацией о лорде Кларенсе Аберфорде, поскольку все мои льстивые комплименты и вежливые вопросы привели не к результативной беседе, а лишь к дурацкому хихиканью и румянцу на её лице. Очевидно, я должен оставить любовные атаки в руках истинного профессионала: у меня было очень мало опыта на одном континенте, не говоря уже о трёх. Я, конечно, всё ещё был воплощением самообладания и сосредоточенности; однако мой взгляд невольно блуждал по саду в поисках того, что могло меня отвлечь и удержать от желания отказаться от нынешнего расследования из-за его тупиковой нелепости. Мой взгляд, будто притянутый магнитом, остановился на Уотсоне, который в тот момент был занят оживлённым, хотя, несомненно, бесполезным, разговором с инспектором Лестрейдом. Они стояли неподалеку в роще, где деревья с редкой листвой едва скрывали их силуэты. Мой друг оставался неподвижным; его плечи были отведены назад, а руки сцеплены за спиной. Улыбаясь, он иногда кивал, когда Лестрейд высокопарно взмахивал руками, чтобы подкрепить свою точку зрения. Это было похоже на наблюдение за слишком резвым терьером-крысоловом, тявкающим на стоика-сенбернара, который снисходительно взирал на суету своего маленького друга. Я не смог удержаться от сардонической улыбки. Однако пора было возвращаться к текущим делам. – Дорогая... – с подчёркнутой любезностью произнёс я, не отводя взгляд от Уотсона и Лестрейда, хотя разговаривал с гувернанткой, – дорогая Гизелла... Она вспыхнула от такого обращения. – Да, сэр... мой дорогой? – добавила она, опустив голову и глядя на переплетённые пальцы своих рук. Я больше не мог этого вынести. Мне хорошо известно то, что думал Уотсон об использовании моих уловок в доверительных беседах. Он считал меня бессердечной машиной, способной пожертвовать чувствами других людей ради дела. Я не виню его за такие мысли; они, в некоторых аспектах, правильны. У меня нет терпения для более нежных эмоций, а тем более для порождённых страстным увлечением. Не вижу никаких причин, почему я должен испытывать какие-то моральные угрызения совести, вытягивая из человека информацию, необходимую для установления истины или которую тот из-за своей глупости не может сохранить. Уотсон ясно дал понять, что он думал о моей помолвке с горничной Милвертона, но я больше не мог щадить джентльменскую чувствительность своего друга. Я повернулся к гувернантке и, наклонившись к её уху, принялся нашёптывать льстивую чепуху, по сути – вполне невинную. – Могу ли я сразиться с другим за ваше сердце? – наконец, спросил я; ручаюсь, что мой голос стал томным и бархатным. Гизелла замерла, и только еле заметная дрожь её хрупкого тела выдала волнение. Она быстро покачала головой, покраснела и отвернулась. Она была не так уж невинна. – Лорд Аберфорд... – начала она, а затем замолчала. Наклонив голову, она впилась в меня взглядом; несмотря на отказ, её глаза сияли. – Нет. Лорд Аберфорд объявил о своей помолвке в прошлый четверг. Увидев её розовые щёки и дрожащие руки, я понял, что действительно сильно недооценил решительную гувернантку. Пришло время изменить тактику. – Я полагаю, что мы могли бы быть полезны друг для друга, – сказал я уже другим тоном, суше и спокойнее. – Вы хотите отомстить лорду Аберфорду за то, что он ввёл вас в заблуждение, по сути обманул – и это справедливо. Мне нужна информация о нём. И если вы будете готовы помочь мне, я с удовольствием помогу вам. Гизелла внимательно на меня посмотрела: – И как я могу отомстить ему с вашей помощью? – Вне зависимости от того, испытывает ли лорд Аберфорд к вам какие-то чувства, он – всего лишь мужчина. То есть он относится к вам как собственник. Если вы воспользуетесь моментом, чтобы посмотреть через моё левое плечо – осторожно, да, сейчас, очень хорошо! – вы увидите, что он наблюдает за нами последние двадцать минут. Если вы предоставите нужную мне информацию, мы изобразим для него сцену с поцелуем. Гизелла вспыхнула от моих слов, но задумалась. Она снова обернулась через моё плечо, на окна второго этажа, а затем еле заметно кивнула. – Хорошо, – сказала она, – но сначала вы меня поцелуете. Я вовсе не хотел с нею целоваться, но у всего есть своя цена, а я был готов вести переговоры ради бОльшего количества данных. Я кивнул, а затем наклонился, чтобы легко прикоснуться поцелуем к её губам, притворно-невинно сложенным в форме бантика. И тут же оказался пойманным в ловушку пары тонких рук, обвивших мою шею. Я открыл рот, чтобы сказать что-нибудь, завершающее разыгранную сцену, как вдруг – о боже! – она скользнула языком между моих губ. Это было неудобно и смущающе, и мне захотелось избавиться от чужого языка в моём рту, но я не был готов пожертвовать обещанием новой информации. Обхватив её лицо ладонями, я поцеловал её в ответ, поймав себя на том, что перечисляю в уме элементы из периодической таблицы, чтобы дисциплинировать себя и помешать отстраниться. Я пытался делать это со страстью, хотя ничего подобного не чувствовал, но надеялся, что, если смотреть издалека, всё выглядело гораздо горячее, чем на самом деле. Именно она отстранилась первой. Изящно вытерев губы кончиками пальцев, она самодовольно бросила взгляд через моё левое плечо. Улыбаясь, она уже не выглядела такой скромницей, как вначале, и исподтишка наблюдала за мертвенно бледным лицом лорда Аберфорда, которого явно поразила сцена, развернувшаяся в укромном уголке сада. – Спасибо, – сказала она. – Я думаю, что добилась цели. В этот момент мой взгляд случайно наткнулся на Уотсона, и у меня перехватило дыхание. Он оставил свой разговор с Лестрейдом и смотрел на меня с таким откровенным отчаянием в своих обычно спокойных голубых глазах, которого я никогда не видел прежде. Глаза моего друга совершенно утратили привычную безмятежную или сосредоточенную ясность: они сверкали, и я чувствовал себя так, словно они прожигали горячую дыру в моей груди. Руки Уотсона сжимались в кулаки и разжимались, а зубы были стиснуты, словно он сдерживался из последних сил. Я невольно облизал губы. Я видел, что он был готов сделать шаг в мою сторону, но всё же остановил себя. Я мог только предположить, что Уотсона снова до глубины души возмутили мои уловки, основанные на обмане женщины. О другой причине подобной реакции я не смел и помышлять. Лестрейд делал вид, что за деревьями скрывается нечто интересное. Уотсон отвёл от меня свой пристальный взгляд, и моё сердце стало истекать кровью. Я отреагировал единственным способом, который знал: злостью из-за его моральных установок, которые побуждают его испытывать по отношению ко мне неприятие и гнев. Повернувшись к Гизелле, я обаятельно ей улыбнулся. – А сейчас, дорогая, давайте поговорим о деле. ...Не подойдя тогда к моему другу и не объяснившись с ним, я принёс ради дела, вероятно, самую большую жертву, которую мог.

***

Как оказалось, Гизелла поделилась со мной важной информацией. Поцелуй оказался небольшой ценой, которую пришлось заплатить, чтобы раскрыть дело о пропавшем жемчуге. Конечно, всё было не так просто в этом деле, где смешались украшение из жемчуга и его подделка, ссора между лордом Аберфордом и его лживой невестой, храбрая Гизелла, вылавливающая своего промокшего возлюбленного из фонтана, и разъярённый гусь, который, преследуя Лестрейда и меня не хуже сорвавшейся с цепи собаки, загнал нас на дерево. Позднее я позволю Уотсону описать это весьма поучительное дело; но сейчас у меня есть нечто более важное, что я хотел бы рассказать. Только тогда, когда мы вернулись на Бейкер-стрит, у нас появился шанс обсудить то, что произошло в садах лорда Аберфорда. Мы провели время в кэбе, обсуждая детали дела; Уотсон снова рассмеялся, когда мы добрались до части о разъярённом гусе. Но когда мы оказались в нашей гостиной, между нами повисла неуютная тишина. – Холмс... – начал Уотсон, усевшись в своё кресло. Я как раз собирался налить нам бренди. – Избавьте меня от вашей лекции, Уотсон, – с горечью сказал я. – Договорённость, которая у меня была с мисс Гизеллой, являлась наполовину её идеей. Она использовала меня так же, как я использовал её. – Кажется, что вы часто завязываете такие «соглашения» с гувернантками. Я повернулся к нему, чувствуя, что кровь закипает в моих венах. Давно мы с Уотсоном так не спорили. И не припомню, чтобы он был так воинственно настроен. – Если вы ждёте, что я принесу извинения за использование какой-либо тактики ради того, чтобы раскрыть дело, боюсь, что вы будете ждать этого очень долго. Я не сожалею о том, что сделал. Уотсон ударил кулаком по подлокотнику кресла, а в его глазах вспыхнула та же самая странная ярость, которую я увидел ранее. Вблизи этот эффект выглядел поистине устрашающе. – О да! Я не должен так удивляться, что вы можете сделать что-то ради дела, невзирая на чувства других. – Чем вы возмущены?! Я раскрыл дело, не так ли? – Чёрт возьми, Холмс!.. – Просто потому, что вы не можете отделить себя от прописной морали, это не означает, что я должен сковать себя теми же самыми ограничениями! Если никто не пострадал от моей уловки, почему я должен чувствовать себя виноватым? Вскочив с кресла, Уотсон бросился ко мне как разъярённый тигр. Его хромота никак не испортила этот эффект; чувствовалось, что в тот момент Уотсон был в своей стихии. – Как вы смеете сидеть там и говорить мне, что никто не пострадал от вашей небольшой игры! – Я уверен, что, если вы попробуете применить мои методы дедукции, вы обнаружите, что на самом деле я стою, а не сижу, – ответил я. – И я смею, потому что это правда. Скажите мне, Уотсон, кто ещё мог пострадать? – А как насчёт... – замолчав, он начал шагать взад и вперёд как запертое в клетке дикое и грозное животное. Внезапно мне отчаянно захотелось услышать конец этого предложения. – А как насчёт... чего, Уотсон? Или – кого? – огрызнулся я. Он повернулся ко мне, и на мгновение я поверил, что он вовлечёт меня в раунд кулачного боя. Я вовсе не хотел с ним драться, но если он сам накинется на меня... – МЕНЯ! – закричал Уотсон, сверкнув глазами. – Как насчёт меня, Холмс? У меня перехватило дыхание, а сердце неистово забилось, чередуя ликующий ритм и скачущие удары о грудную клетку. Но моя кровь была всё ещё жидким нитратом в венах, и я мог её усмирить. – Насчёт вас, Уотсон? – переспросил я. Он оказался около меня, угрожающе обнажив белые зубы. – Что, если вы причиняли боль мне? – И почему, мой дорогой Уотсон, то, что я поцеловал другого человека, причинило вам боль? – Потому, – ответил Уотсон, оказавшись почти нос к носу со мной, – что вы принадлежите мне. Что? Я не верил своим ушам. Но тем не менее это было сказано вслух. И теперь я понял, что в глазах Уотсона бушевали не гнев и возмущение, а ревность и отчаяние из-за неудовлетворённого желания. Я не знал, что сказать. Наверное, впервые в жизни я не находил слов для ответа и боялся даже вздохнуть, чтобы ничего не испортить. А в Уотсоне, напротив, пробудилась неистовая решительность. Он схватил меня за плечи, дёрнул к себе, а затем запустил пальцы в волосы, заставил наклонить голову и горячо, страстно прижался губами к моим губам. Я испытал подлинное смятение чувств. Меня охватила неведомая ранее сладкая дрожь, перерастающая в жаркую волну, прокатившуюся по всему телу; мой небольшой любовный опыт сейчас, как оказалось, ничего не значил, хотя мне всегда его было достаточно, чтобы понимать действия других людей в подобных обстоятельствах. Я с наслаждением вернул поцелуй Уотсону, охотно позволяя ему завладеть моим ртом. Как же это было не похоже на то, что происходило между мной и расчётливой Гизеллой: мы с ней были совершенно безразличны друг другу, соприкасались наши тела – но и только. А сейчас у меня было такое чувство, словно я открываю двери в новый мир. Он манил меня и немного пугал своей грандиозностью, и я неосознанно цеплялся за моего друга, чтобы удержаться в уносящем меня потоке ощущений. Когда мы наконец-то отстранились, чтобы вздохнуть, Уотсон оставил пальцы в моих волосах и прижал свой лоб к моему. – Итак, вы понимаете, что мне не нравится, когда вы целуете кого-то другого. – Я понимаю, – сказал я. – О, хорошо, – с облегчением выдохнул Уотсон. – Иначе я был бы в полном отчаянии. Я обнял его, мягко привлекая к себе. Исходя из моих обычных реакций, я должен был злиться и на него, и на себя. За то, что мы так нелепо рассердились друг на друга, за то, что так долго соблюдали осторожность и не желали признавать того, что происходит между нами и, если бы не случай с Гизеллой, молчали бы об этом ещё неведомо сколько. Но, может быть, для наших отношений было естественно прогрессировать именно так? Я обнимал его, осознавая остро и ясно, что никогда не чувствовал ничего подобного тому, что чувствовал к моему Уотсону.