Письма

Адам пишет письма. Пишет свинцом и сигаретным дымом. Пишет с нажимом, ломая грифель, ручки и клавиатуру. Пишет, зачёркивает, берёт новый лист, начинает всё сначала, чертыхается, включает компьютер, когда заканчивается в доме бумага, и идёт искать смятый черновик, понимая, что там формулировки были всё-таки удачнее. Черновик обнаруживается за коробками вместе с катышками пыли, засохшим яблочным огрызком и старым носком. И в этом одиноком носке одинокий Адам видит столько же скрытого лиризму, сколько и в неубранной бутылке из-под виски или в так и не разобранных вещах. Носок отправляется на своё место за кровать, огрызок выкидывается, а черновик разглаживается на коленке. Адам пишет письма. Они могли бы быть длинными, но получаются почему-то всегда в одно слово. Которое, впрочем, тоже и тут же зачёркивается, стирается, вымарывается. То ли потому что Адам не мастак эпистолярного жанра, то ли потому что это слово немилосердно уносит его в то время, когда дела шли хорошо, но неизвестно куда. Адам хочет написать всё, что хотел когда-то сказать. Что не успел, постеснялся, забыл. Или когда ему помешали, отвлекли, влезли в разговор. Адаму кажется, что последнее как-то особенно касается Причарда, но обдумывать эту мысль сейчас не имеет смысла, и он снова берётся за карандаш. Осторожно и нежно. Бережно. Карандаш последний. Остальные три переломились, как сигареты, в металлических пальцах. Адам пишет письма. Адам напишет ещё множество незаконченных писем, но отправит только одно. А пока этого ещё не случилось, он будет снова и снова выводить заглавную «D», стараясь уместить километры смысла в одном зачёркнутом слове.