you're a fool

      С ним хочется смеяться часами, считать веснушки на пухлых щеках, запускать пальцы в отросшие выбеленные волосы и забывать собственное имя, шептать глупости на ухо, касаться, касаться, касаться везде, где только можно, обводить подушечками пальцев контуры, запоминая, выжигая в памяти, чтобы навсегда и навечно. С ним хочется руки в небо тянуть и щекотать облака до коликов в животе, а потом так же беззаботно улыбаться каждому прохожему, бежать в никуда, держась за руки, кричать громко никому не понятные слова и вдыхать запах лета полной грудью, забивая лёгкие цветастым волшебством. С ним хочется считать звёзды на тёмной глади неба, тыкая пальцем в каждую, а потом искать уже знакомые созвездия на его щеках, сцеловывать смущение с уголка губ, следить за своим отражением в глубине его глаз. С ним хочется сбегать раз за разом, в тёплый клетчатый плед заворачиваться гусеничкой, молчать о многом, забивая паузы поцелуями, признаваться в самом сокровенном, зная, что поймут. С ним хочется сладкое мороженое в холодную зиму, фильмы про любовь тайком от родителей, рисовать, сначала на бумаге, а потом на коже красками яркими, придумывая смешные небылицы. С ним хочется готовить вместе на кухне омлет, совсем не вкусный, и браслеты носить парные, совсем не брутальные, девчачьи больше, но отчего-то очень сердцу дорогие.       И с ним хочется не собой быть, или не быть вовсе, ведь он — Ли Феликс, улыбка широкая на все тридцать два и искренность в каждом взгляде, Чанбин и десятой части всего этого не заслужил, но имеет, и от этого одновременно и плакать и смеяться хочется. А Феликс треплет его по волосам и бормочет смущённо «дурачок», обнимает крепко-крепко, до хруста в костях, хотя это кажется сердце чанбиново разбивается в миллионный раз за последние три с лишним месяца. Чанбин пытается осколки собрать, склеить впопыхах, но видит глаза напротив — Феликс щурится от яркого солнца, в глазах искорки пляшут, а потом подмигивает игриво и заливисто смеётся.       У них снова наушники на двоих, один саундтрек на несколько часов и рука в руке — и этого хватает обоим. Чанбин теряется в ощущениях, север и юг путает, верх и низ, когда чужое тепло пробирается под кожу, растекается сладкой волной от ладони и до самых пят, так, что даже жарко становится, хотя на дворе совсем ещё ранняя, хоть и солнечная, весна. Феликс никогда не мёрзнет. Чанбин заметил это давно, ещё на первом месяце их знакомства, в начале зимы. Тёплые шарфы, массивные вязанные свитера, будучи повседневным атрибутом каждого, с Ли Феликсом не сочетались совсем, заменяясь тонкими рубашками и олимпийками поверх футболки — Чанбин переживал поначалу, в мамочку играть пытался, но привык. У Феликса всегда до жути горячие руки, губы и, кажется, сердце, иначе откуда в нём столько неподдельных чувств и доброты, искренности и слегка детской наивности, а ещё милашества с маленький грузовичок, отчего у Чанбина зубы сводит, как будто сахара ложкой наелся. И Чанбин ведь вроде сладкое не любит, даже кофе без сахара пьёт, но здесь всё черпает и черпает, уже не ложкой, а лопатой — и всё мало, и всё не хватает.       Феликс достаёт термос из потёртого рюкзака (розовый, с котятками, ага) и разливает горячий чай — Чанбин пробует и уже не морщится от сладости, как раньше. Стенки кружки обжигают руки, и Феликс жжётся тоже — когда вот так смотрит встревоженно, сводит брови к переносице и бормочет «изви-вини, я снова за-забыл». Браслет теребит на запястье, тот самый, девчачий, и Чанбин ничего лучше не находит, чем потянуться и обнять сильно, прижать к себе, точно котёнка маленького, и носом в шею уткнуться. Сидеть вот так, молчать, слушать сердцебиение, ни то своё, ни то феликсово, и в сотый, тысячный раз спрашивать небеса, за какие заслуги Чанбину такое досталось.       Чанбин настораживается, когда чувствует едва уловимые движения и, кажется, всхлипы. Ему не нужно много времени, дабы понять — рукой поглаживает по спине, успокаивая, пока Феликс уже откровенно рыдает ему в плечо. Его тело содрогается в чужих руках, голос срывается, Чанбину каждый звук как ножом по сердцу и слушать это невыносимо, но знает, что так лучше — просто дать выплакаться, чтобы потом лицо ладонями обхватить, стирая с веснушчатых щёк слёзы, совсем ненужные и лишние, с Ли Феликсом совсем не сочетающиеся, и горячие слишком, как только ожоги на коже не оставляют — непонятно.       Феликс отстраниться пытается, лицо руками прикрыть, но Чанбин большими пальцами поглаживает, стирает влагу и шепчет тихо «не плачь, малыш, не плачь», хотя у самого уже ком в горле и жжение неприятное до жути где-то под сердцем. «Глупенький» — куда-то в ключицу, и объятия крепкие-крепкие до звёздочек в глазах, а потом улыбка несдержанная, потому что «нет, это ж-же ты у нас ду-дурачок», и у Чанбина что-то разбивается внутри, хотя всё уже давно разбито и целого не найти.       — Я приезжать б-буду, — у Феликса голос дрожит всё ещё, но звучит твёрдо и уверенно, сомнений в словах не оставляя. — Да-даже если на ключ запрут, даже если не сын бо-больше — приеду.       — Тише, тише, маленький, — Чанбин сам уже еле слёзы сдерживает, что потоком наружу рвутся, поглаживает светлые пряди, — у нас времени ещё до конца весны, ты чего…       Феликс хнычет и в глаза смотрит жалобно и просяще, что Чанбина аж мутит.       — Я тебя люблю, х-хён.       Чанбин едва душит в себе новую волну, глаза отводит, потому что выдерживать этот взгляд выше его сил. Ему снова кажется, что не заслужил, что недостоин, что такие как Феликс никогда не любят таких, как Чанбин, и всё это так неправильно и существовать не должно, как и он сам. Но Феликс вот он, прямо напротив, с любовью в глазах, в сердце, и даже со слегка опухшим лицом и покрасневшими щеками выглядит так, что у Чанбина земля из-под ног, и никого красивее он никогда нигде не встречал.       Он тянется вперёд, притягивая Феликса за плечи, и касается губами его губ, легко, почти невесомо, скорее чтобы проверить в очередной раз — настоящий ли тот, или проделки его больной фантазии, а потом забывает о существовании самого слова «дышать», когда Феликс его губы обхватывает своими, прижимается теснее и в поцелуй всхлипывает.       — Я тоже люблю, — у Чанбина и сил-то хватает едва ли на шёпот, он прислоняется лбом ко лбу Феликса, в радужки тёмные смотрит и головой ведёт, соприкасая их носы — от близости фейерверки перед глазами и конечности будто отнимает. — Ты только приходи ко мне чаще, каждый день приходи, чтобы я соскучиться не успевал.       Феликс улыбается, а больше и не нужно ничего, думается Чанбину. И лучше никому не знать, что он скучает даже сейчас, расплавляясь под горячими прикосновениями в ничто, что просто физически существовать прекращает, когда рядом с Феликсом, и от этого какое-то ненормальное, извращённое удовольствие получает.       А Феликс приходит чаще, каждый день приходит, больше этого Чанбину и просить стыдно, неудобно, неправильно.       И у них снова наушники на двоих, один саундтрек на несколько часов, и пока феликсова рука в руке Чанбина — всё будет хорошо.