.
7 мая 2018 г., 16:04
Пой ты слово небесное, я твой праведный пасынок. Я целую траву будто дочь мою родниками помазанный. Только тучи сгущаются и приходят покойники, И мы молча общаемся на моём подоконнике. (с.)
— Вам ли рассказывать мне о событиях прошлой осени? Он улавливает в этом сухом прокуренном голосе нотки иронии и вскидывает голову так резко, что волосы вздрагивают. Смотрит, пялится снизу на стоящего рядом священника. Чёрная ряса касается скамьи, руки опущены вниз и висят белыми верёвками, на груди золотая цепь со святыми ликами. Леви сидит на скамье и смотрит вверх. Вверху говорят пастор и командор. — Вы тогда были в походе, — продолжает пастор, — а мы искали по городу пропитание, чтобы откормить несчастных. Теперь же вы говорите мне о проблемах с провизией и тяготах жизни. Да, сударыня, прошлая осень была голодной. Зоэ не терпит фамильярности. Не выносит, когда к ней обращаются как-либо, кроме имени и звания. Её рот кривится. — Все благодарны вам, святой отец. Но теперь ситуация иная. Это не просто неурожайный год, это революция. Тишина. Леви вздыхает, сожалея о том, что пришёл сюда, но, честное слово, избежать этого было сложно: Ханджи бурлит и не утихает, чувствуя ответственность за всё, вся, всех. А Леви ощущает только ничего. Хмурится небо. — Предлагаю обсудить это немного позже, — пастор делает шаг назад, и ряса качается перед глазами. — У меня скоро служба. Ханджи кивает. Пальцы сжимаются в кулак так, что белеют костяшки. Времени давно нет, а всё это — абсурдное шапито. Но позже, значит, позже. Бог с нами. Двери раскрываются, входят цепочки людей, смиренно опускающих голову. Кто-то листает книги, другие говорят шёпотом, третьи давно мертвы и шествуют призраками за своими кровными да любимыми. Леви провожает их взглядом, никак не желая вставать и уходить. Потому что всё равно. Зоэ сжимает пальцами его плечо, ткань куртки совсем не красиво собирается и идёт рябью. Зоэ говорит ему: — Я пойду. Надо ещё в банк зайти. И исчезает, унося в широких карманах брюк свой голос и мерное постукивание часов. У Эрвина они — часы — были — потому что всё, что его — время прошедшее. Ханджи сняла со Смита бремя командора, а потом достала из его ящика часы. Никто не претендовал. Часы отменные и статусные, только для главы подойдут. А Зоэ не то чтобы вдруг стала горделивой и чопорной, просто память всегда несёт в себе что-то физическое и осязаемое. Вещи погибшего командора разобрали на куски, будто труп гиены разгрызли. Каждому — своё. Леви взял ничего. И этого оказалось слишком много. Пастор оставляет на капрале след удивлённого взора. Какого чёрта он остался? Разведка, мать её, распустить и забыть. Вот, кто, сжирает всё и превращается в кровь да вонь. Средства, что идут на солдат, лучше бы отдали беднякам. Ему хочется сплюнуть это прям в ноги капралу, но он молчит и уходит к алтарю. Затухает свет, суетливые помощники зажигают свечи. Белой птицей над селом разлетается псалом. Леви на службе впервые. В здравом уме и твёрдой памяти он никогда на мессы не ходил и не желал. Он, вообще, и мимо церквей проходил, чуть ускоряя шаг. А сегодня Зоэ сказала, мол, деньги нужны, давай пойдём, с людьми поговорим… и не хмурься. Леви собеседник плохой, но говорить умеет, у него образы в голове и звуки на языке. Хватка выжившего — это, вообще, лучшая в деле опора. Так он и оказался здесь, в церквушке на окраине Троста. Её только год назад построили: мелкая совсем, даже статуи какие-то сутулые, словно гнутся из-за низеньких сводов. Горят, мерцая свечи, пахнет воском и гарью. Пастор опирается на трибуну и вглядывается поверх голов. Он ещё совсем молодой, приехал служить в эту обитель, оставив дом, мёртвых родителей и всякие надежды в другом городе. Тут у него приход, комната пять на пять, и чёрная ряса, которая пропахла ладаном. А он ненавидит ладан. — Когда нам говорят, что святые отвернулись — не верьте. — Леви устало вздыхает и опускает голову. Скучно, уныло, неважно. — Когда к вам придут и скажут, что святые больше не слушают вас — закройте уши, ибо слышат они каждого. Не внимайте тем, кто клевещет, ибо грешны они. — Пастор делает паузу и глядит, не мигая, в растерянные лица толпы. — Когда святая Сина пришла к людям, о чём просила она? Сина сказала людям: «будьте добры и милостивы, но строги с теми, кто порицает веру вашу». Боритесь за ваше право — право веры, ибо только оно истинно. Люди хлопают, кричат, слёзы текут по лицам, лица горят. Леви поднимает голову, чувствуя, как его сносит этой волной. Душно и стыло. Смешное улюлюканье потешной толпы. Тяжёлый запах храма вместе со звуками, исходящими от людей, каменным прессом давил на Леви и алчно желал превратиться в плиту надгробную. Он морщится. Ну всё-всё, это конец, на сегодня с него хватит. Встаёт, задевая других, и идёт к выходу, надменно стуча подошвами офицерских сапог. Пока идёт до дубовых дверей, ему всё время кажется, что пастор смотрит в спину — прям в позвонок — и хочет вырвать его с мясом. Щекотно.***
На фоне чёрной сутаны и иссиня-чёрных волос лицо кажется ещё белее. Голубые глаза, холодные и блестящие, чуть выпуклы и кажется, на бледном лице навсегда застыло удивление. Поэтому, когда они видятся снова, пастору даже не приходится удивляться. Лицо всё делает за него. — Я думал, вы придёте в церковь. Странно видеть вас здесь. Ещё более странно, чем в церкви. Леви среди этих шёлковых стен чувствует себя снова мелким идиотом, что ревёт над разбитой чашкой. Оборачивается, чтобы не упустить из вида чуть выпившую Ханджи. Зоэ выглядит более чем уверенно — в строгом костюме, атласном коричневом галстуке и в парадной куртке командора Разведки. Леви долго не мог привыкнуть, что на ней юбка. Но это официальная женская форма для подобных мероприятий. Пришлось привыкнуть. Ханджи смеётся, разговаривая с кем-то в деловом костюме, пьёт вино и бросает на Леви довольно ясные взгляды. Уже троих нашла — скоро они всё сделают. — Простите, капрал, не могу протянуть вам руки. Ладони пастора обтянуты плотными чёрными перчатками, которые противно скрипят при каждом движении. — Барон Дюмонд пригласил нового командора на приём, а я пришёл с ней. Потому что даже командору сложно драться в юбке. — А что здесь делаете вы, пастор? Я всегда думал, что вам следует держаться подальше от мирских утех. — Разве нудные речи богачей и выпивка — это утехи, сэр? Вино — это всегда часть церкви. Я пью его по утрам, когда читаю молитву. Поверьте, эти господа сегодня ещё глаза не раскрыли, а я уже допил бутылку. Он усмехается, наблюдая за тем, как Леви не может сдержать удивления. Это даже интересно. — А вы меня поражаете, пастор. — Рад слышать. В доме барона пахнет горячим мясом и пряными травами. Расторопные слуги следят за тем, чтобы вино никогда не кончалось, и бокалы были полны. Звенит тонкий хрусталь, алые капли взлетают в воздух. Пастор видит своё отражение в красном вине и хмурится точно в вине не истина, а яд. — Поражает меня не ваше присутствие здесь, капрал Леви, а то, что мы снова встретились. — Трост город маленький. Тем более сейчас, когда многие уехали ближе к Сине. — Говорят, там стало проще найти работу, да и оплаты выросли. Молодая королева оказалась щедра. — Она в отличии от старика немного думает о людях, — бросает Леви, чувствуя, как беседа длится дольше, чем нужно. А нужно — ничего. — Всё это случилось так быстро и внезапно, что многие в моём приходе растеряно плакали. — Им не понравилась лучшая жизнь? — Лучшая? — рот пастора чуть кривится. Даже не удивлённо, скорее иронично. — А вы давно с людьми-то общались, капрал? В Подземелье всё так же голодают, а из-за смены власти многие слишком уж перепугались и не знали, что делать. Король правил слишком долго, нельзя было провести революцию без последствий. — Уже год прошёл, пора бы и успокоиться. — Это был неурожайный год, сэр. Голод — лучший друг революции, но не в той части, где власть уже свергнута. Королева совсем молода и люди ощущают её шаткость. Толпа лютует, когда нечего подавать к обеду. Красные рты алчно жуют мясо, запивая его вином. Вниз летят куски листьев салата и хлебные крошки. В зубах застревает лоскутное мясо курицы. Смех ударяется о потолок. Откуда-то доносится ароматный запах малины — видать, скоро принесут десерт. Липкий и вкусный. Леви усмехается и допивает своё вино. — Если всё так плохо, пастор, то, почему вы здесь, а не в молитвах? Разве не самое время просить, чтобы святая Мария помогла голодающим? — он выдыхает слова, скомкано отделяя слоги. Почти смеётся, но где-то внутри. Святоши раздражающе умничают и делают вид, что им ведомо всё. Это порой забавно, и Леви позволяет себе так считать. — А я всегда молюсь, — говорит пастор и смотрит на Леви, — сейчас, например, мои мольбы лишь о новой порции вина. Уж простите, капрал, святых стоит просить только о том, что может сбыться.***
Они не бедствуют. Банк Троста — с благословением королевы — перечисляет им суммы на провизию. Барон Дюмонд, желающий получать информацию об угодьях вне Стен, даёт им лошадей. У Легиона наконец есть деньги, и Ханджи строит шарльер. Её тянет в небо, ибо там — неведомое. Зоэ требует себе кабинет в башне замка, сутками торчит на Стене и таскает с собой криво рисованные чертежи. «Вначале, — говорит она, — будет шарльер, потом построим что-то больше». И не знает что. Может, мягкий дирижабль. У неё много идей. А королевский банк предлагает неплохие ссуды. Разведка впервые имеет под собой не ямы дерьма, а что-то крепкое, чудное. Ханджи не может никак справиться с тем, что это её, что она — командор. Ей хочется бегать по затухающим коридорам, требовать вылазки, читать научные труды и смотреть на кривые эскизы Моблита. А ныне только отчёты, переговоры, отчёты, отчёты. И Зоэ понимает холодный взор Эрвина и его традиционный вздох после каждого собрания — иначе тут никак. Она сидит на бордюре, всматриваясь в чуть закруглённое здание. Белые стены, чуть вытянутая крыша, овальные окна. Коричневая дверь, напоминающая лист яблони, отрывается и на командора смотрит молча человек в чёрной рясе. — День добрый, пастор, — она широко улыбается и поднимает вверх левую руку. — Я тут смотрю на вашу церковь. Вы же не против? Он подходит к ней и опускает голову, чтобы глянуть в чертежи. На серой бумаге нарисовано что-то круглое, немного вытянутое, с приделанной книзу корзиной. — Это воздушный шар? Видел такие в некоторых книгах. — О, не думала, что вы интересуетесь подобным. Да, я тоже прочла об идеи шара в одной книге, но там была изложена только теория. Вот, смотрю, как всё можно воплотить. У нас слишком мало информации, пастор. Мы собираем всё по крупинкам и восстанавливаем. — Шёлковая ткань есть у меня, — говорит он. — Мои покойные родители держали ателье. — Буду признательна. — Глупости. Он дёргает плечом. Он не верит. Разведка сходит с ума. Свергнув власть, она получила смешное чувство смелости равно браваде. Всё ей думается, что она может. Но ни черта. Однажды всё снова вернётся на круги своя: Легион уйдёт с криками, а вернётся с кровью. — Вы думали уже, что если подъёмная сила будет выше, чем вес оболочки, то он будет подниматься неравномерно? Я хочу сказать, что это даже не опасно, это почти как встать с петлёй на шее и сделать кувырок. Командор, не продумаете каждую мелочь — погибните. — Да я и не собира… о, — она ухмыляется. — Вижу, вы способны беспокоиться о чём-то, кроме вовремя проведённой мессы. Да и более общительный, чем кажитесь. — Глупости. — Вы откуда, а? — Ханджи захлопывает чертежи и записи, алчно смотрит ему в рот. — Я очень давно тут живу и не помню вас. Вы учились у Мошера или у Кливена? Она называет имена старых пасторов. Думает, что знает его. Или может узнать. Но нет. Все пули летят мимо, а ему даже не приходится уворачиваться. — Я учился в Стохесе у пастора Оберье. Да, того самого, что был всегда подле короля. Не спрашивайте, как я попал к нему. Это долгая история. — Она интересная. Никак не вопрос. Ханджи настойчива и любопытна. Смотрит, словно волчица, готовая вкушать. — Можно и так сказать, — выдыхает пастор. — Мама была женой одного фермера, но когда наши земли постиг неурожай, он застрелился. Нам с матерью пришлось на старой повозке ехать к Сине, чтобы хоть как-то найти пропитание. Мать торговала на базарах и рыночных площадях… Она была хороша собой и очень хитра, поэтому ей было сложно отказать в месте. Мне тогда исполнилось десять и я мог разносить газеты. Мне платили мало, но на хлеб и воду всегда хватало. Однажды я пришёл в очень богатый дом. Надо было принести свежую газету… прям к завтраку. А я был очень быстрый, понимаете. Там меня впервые увидел Оберье. Никогда не узнаю, что именно узрел этот человек, но уже через год с разрешения короля пастор — человек, не имеющий такого права, — получил опекунство надо мной. — А как это приняла ваша мать? — Не знаю, командор. — Пастор склоняет голову, словно птица. — В тот же день её нашли мёртвой в канаве.***
— Его воспитывал Оберье, — Зоэ сама не знает, почему говорит это за завтраком. Леви поднимает голову и смотрит в пустоту перед собой. — И что с того? — Оберье, — по слогам. — Помнишь, те слухи? — Какие? — Леви вообще не любит слухи или шёпот. Он прямой, как луч света. — Пастор Оберье с молчаливого согласия власти держал у себя несколько молодых людей, ну, для удовлетворения, сам понимаешь, каких потребностей. Леви опускает вилку и медленно кивает. — Кто знает, правда это или нет, но после его смерти разговоров слишком уж много. — Не думала, задать вопросы этому пастору? — Леви, — морщится Зоэ. — Так нельзя. Он удивлённо поворачивает голову. С каких пор она знает такие слова?***
Они ещё не знакомы ведь, но, когда взгляды пересекаются, пастор кивает. Леви чуть раскрывает рот, но вздох удерживается на кончике языка. В последнее время они видятся чаще нужного, и лицо пастора кажется почти что не чужим. А лицо у него страшное, честное слово. Белое, как молоко, с серыми синяками под большими глазами. Волосы чуть длинные и аккуратно зализаны назад, всегда немного грязные, блестящие. Он совсем не умеет улыбаться, только морщится и усмехается. Криво-косо. В чёрной рясе, которую он, кажется, не снимает никогда, превращается в грозную тень смерти, вечно шедшую по залу крошечной церкви. Леви не нравится этот человек. Он противно ехидный, самоуверенный и высокомерный. От него пахнет ладаном и воском, он чуть щурится и медленно моргает. — Снова вы, — говорит пастор. — То ли Трост стал меньше, то ли у церкви и Легиона, наконец, одно дело. Капрал покупает чай. Вряд ли это общее дело, кого-то ебёт. — Чёрный? — пастор заглядывает в только что приобретённый мешочек. — Чую цветы ромашки. Неплохое успокоительное. А это — что? Чабрец? — Чабрец. Леви уже разворачивается, чтобы уйти — прочь, прочь в тишину комнаты, — но пастор совершенно нагло хватает его за локоть. — Я сейчас куплю немного чая для своих знакомых из Подземелья. Если желаете, мы вместе спустимся и угостим их. Капрал не желает ничего. Ему люто хочется врезать этого шута по уродской морде, увидеть, как липкая кровь стекает вниз и уйти. Но это всё насилие, а он уже не мальчишка, чтобы совершать его каждый ёбанный раз, когда его трогают грязные руки чужих. — Что я там забыл? — Вы, сэр, ничего. А пламя революции — своих детей. Пойдёмте, капрал Леви, это интересно. Леви хочет сказать что-то, но губы сохнут и не выпускают звуки. Интересно — читать старые книги, чистить сталь меча, видеть, как грязная комната сияет чистотой. А вот идти вниз — нет. Вообще, нет. Закрыли разговор.***
Белая тонкая ткань — почти прозрачная — взмахивает и опадает первым снегом. Леви моргает, всматриваясь в неё. Эфемерное видение, уходящее в синие небеса. Звучит тонкий птичий смех и, обернувшись светом, тень превращается в человека. Леви вздрагивает, смотрит. Женское лицо смотрит на него. Смеётся. Блестит ткань в лучах солнца и исчезает. Темнеют серые глаза. — Дерьмо какое-то… — шепчет, бросая хмурый взгляд себе под ноги. Странно: сегодня он даже выспался. Невиданные пять часов крепкого сна, матерь божья, без кошмаров. Проснулся, чувствуя странный налёт бодрости и чистый разум, усмехнулся. В восемь утра уже был на улице — в полном облачении, с грузом выполненных дел за спиной. Ханджи, проводящая слишком много времени на улице и на Стене, заболела, и ему приходилось таскаться по её, командорским, делам. Барон Дюмонд приобрёл акции банка и просит теперь что-то совершенно немыслимое. Глупости всякие. Леви вздыхает и глядит, не мигая, на дубовые двери церкви. Снова тут. М е р з о с т ь. Кнокер поднимается и опускается, ударяя своей резной стороной дверь. Церковь ещё заперта. Сегодня, вообще, понедельник. Она вряд ли откроется. Но Леви знает: этот человек тут. Впрочем, называть чёрную тень человеком… стоит ли? С приглушённым скрипом дверь открывается, Леви делает шаг назад, чтобы вовремя поднять голову и впиться равнодушным взором в безобразное лицо. Поднимает, смотрит, чувствует ещё большее омерзение. — Что с вами? Лицо у пастора довольно помятое: под левым глазом фиолетовый синяк, губа разбита и видно тонкую красную линию, вечно прилизанные волосы растрёпанны. — Упал, — говорит, пропуская Леви внутрь. — Упали и проехались немного щекой? Дважды? — Я, вообще, неудачлив. Пастор резко оборачивается. Его длинная чёрная ряса словно воздух царапает и задевает капрала. Расстояние становится абсурдом. — А ещё я довольно неглуп. Дюмонд приобрёл часть банка и теперь вы нуждаетесь в ещё большем его расположении. Верно? Леви кивает. В словах нужды нет. — Барон хочет, чтобы я благословил вас? — Он считает, что без помощи святых Легион не справится. Пастор усмехается. Они идут дальше, минуя скамьи. В церкви полумрак и тишина, только половицы чуть скрипят. — Вы не верите? — Глупый вопрос. — Но согласились на эту прихоть? — Деньги, — просто отвечает Леви, усаживаясь на первом ряду. — Нам их прежде никогда в таких суммах не предлагали, — он закидывает ногу на ногу и расслабляется. — Ну, что, пастор, вы согласны? — Придти к вам и провести службу? Или есть другие требования? Леви хмурится. Если есть вещи, в которых он не разбирается, то вот они. — Делайте, что вам угодно. — А если мне будет угодно отказаться? — Разве слуга церкви имеет такое право? Пастор вначале глубоко вздыхает, а потом громко, раскатисто хохочет. Леви даже дёргается, не понимая этот внезапный порыв. Внутри тихого вакуума церкви этот жуткий смех звучит отвратительно. — С тех пор, как прошла ваша революция, сэр, ко мне приходит всё меньше и меньше прихожан. А в Сине, вообще, снесли две церкви, чтобы построить школы. Образование — это прекрасно, но неверующая королева выбрала не тот путь. Мы… — как вы там сказали? — слуги церкви, теперь можем делать то, что прежде не умещалось в ваших головах. Например, я вас поцелую. — Для чего? — спрашивает Леви за секунду до осознания смысла самой фразы. — Вы на грани, пастор. — Я вам противен, капрал, потому что мы чужаки. Но, знаете, что говорила святая Роза? «В поцелуе есть и жизнь, и смерть, и время». — Оставьте это, — Леви бросает приказ, чувствуя себя отчего-то совершенно усталым. — Всё же кто вас избил, пастор? — Я же говорю: люди уходят от церкви, и многие этому рады. Леви кивает. Поворачивает голову, чтобы посмотреть на свет, проникающий через цветные витражи. Вместо танцующей пыли в лучах утреннего солнца он видит прозрачный силуэт женщины. Внутри что-то дёргается и опадает вниз, звучно булькая у самого сердца. — Это Роза, — спокойно говорит пастор. — Я тоже вижу её. — Вы рассказывали, что ваши родители держали ателье, — медленно начинает Леви, не в силах отвести взгляда от призрачного силуэта. — Но затем рассказали историю об отце фермере и мёртвой матери. Ханджи проигнорировала это, я — нет. — Вдруг я соврал? Но в чём именно, капрал? — Зачем пастору лгать? — Чтобы скрыть улики, — и снова этот грубый, ужасный смех. — Человек, воспитавший меня, был близок к королю и имел прекрасную репутацию. Я рос в достатке и всегда был сыт. Многие считают, что Оберье души во мне не чаял и любил немыслимой любовью. Но это ложь. Ложь, которая умрёт со мной и во мне. Иногда я, правда, теряюсь, и пытаюсь придумать другой мир. — Тот, где у вас было другое детство? — А вам так никогда не хотелось? Леви глотает стальной обруч. Память любезно предлагает на золотом блюдце серое платье и длинные чёрные волосы, любящие глаза, полные тревоги, и тёплые руки. Ну хватит. — Нет. У меня было хорошее детство. — Вашу мать не убивали, чтобы вы достались капризному священнику, — усмехается пастор. Лицо у него абсолютно страшное, кривое и бледное. Леви думает, что смерть обязана выглядеть именно так. — Моя мать умерла после короткой болезни. Но довольно болтовни. И так, пастор, вы согласны или нет? Барон хочет, чтобы всё произошло на этой неделе. — Согласен. Но позвольте, капрал, я расскажу вам некоторые детали, что могут вас заинтересовать. Я лжец и ублюдок. Моя мать никогда не была в законном браке и возможно, мой настоящий отец — лютая тварь. Я принял сан по старинке: не просто облачился в рясу, как это делают в последнее время, я отказался от всего телесного. У меня не было женщины и, честно, я никогда не подсматривал за тем, как молодые певчие переодеваются перед мессой. Ношу перчатки, чтобы избежать пагубного желания коснуться чужой плоти, капрал. И я совершенно не верю в святых, я — атеист, сэр.***
На мессе аншлаг. И, боже, посмейся, где — в Разведке. Солдаты в парадных одеяниях нервозно толпятся, глядят, разевая рты на то, как качается толстая золотая цепь в руках пастора. Их высыпало во двор ещё пару часов назад: построились, послушали пару приказов, стали ждать. У командора Зоэ Ханджи от простуды красный нос и глаза слезятся. Она говорит тише обычного, но всё равно слишком много. Саша вспоминает, как отец зажигал лампадки и они молились перед трапезой. В горле чуть-чуть першит. Она отворачивается от ладана, когда его проносят мимо. Пахнет воском и сухой травой. Кто-то в толпе нарочито громко чихает и фыркает. Голубые глаза пастора — абсолютные небеса — смотрят на незнакомца дольше нужного. Кто-то хихикает. Лучше бы они спали или тренировались. Лучше бы ты сдох, святоша. Пастор читает мысли на расстоянии и едва не хохочет. Ну, ничего-ничего. Ему самому здесь не нравится. Да и привык он. Подумает, что злится на них, — сам себе соврёт. Дым лижет глаза и проникает в волосы — пахнуть будут. Барон Дюмонд довольно кивает, словно правда думает, что это шапито хоть как-то сбережёт его вложения. Когда пастор проходит мимо, барон дрессированной собачкой падает ниц и целует чёрную рясу. Тишина становится почти что густой. Леви ощущает её, как тяжесть, брошенную на плечи. Небо сегодня под стать всему: серое и надутое — вот-вот лопнет, как пузырь, и сверху потечёт холодная вода. Леви думает, что запах церкви впился ему под кожу, и делает шаг назад, когда пастор проходит мимо. Чёрная ряса замедляется. Взгляд голубых глаз на мгновение задерживаются на его лице. Голубое смотрит в серое. Небо, сделав глубокий вздох, изрыгает на землю гром. И уже через час, когда все разошлись, оставив площадку на растерзание ливню, пастор вновь подойдёт к Леви, чтобы окинуть его невыносимо усталым взором. Мол, я тоже этому не рад. — Хороший день, капрал. — Бывало и хуже. — Бросьте иронию, — произносит пастор и вытирает платком руки, не снимая перчаток. — Всё-таки сходите со мной в Подземелье. У меня целая корзина свежего хлеба и я хочу её раздать. — Обойдитесь без меня. — Леви едва не хлопает собеседника по спине, но вовремя убирает панибратство. Какого дьявола он, вообще, чувствует себя вполне здраво и спокойно рядом с этим ублюдком? — Уверен, вы чудесно справитесь. Он делает незримый уклон в сторону слухов о добродетели святых отцов и даже не смотрит на пастора. Ему совсем не интересна реакция — он сыт всем по горло. Пастор подходит ближе. Закрывает рот рукой, наклоняется и прижимается тыльной стороной ладони к губам Леви. Секунда уходит на то, чтобы Леви отшатнулся. Две — на то, чтобы рука соскользнула на рукоять ножа и сталь чиркнула воздух. Пять — острый угол впивается в дрожащее горло пастора. — Не смей прикасаться ко мне своими грязными руками. — Руками, капрал, я и не прикасался. Как видите, они в перчатках. — Что это было? — Благословение. — Слишком уклончиво, чтобы убрать нож. — Не люблю повторять вопросы. — Я подумал, что сейчас хороший день, чтобы кого-то благословить поцелуем. Выбрал вас. Будут ли другие вопросы? Боюсь, ваш ножик чуть щекочет мне кадык. Леви убирает нож. Пастор усмехается одной из своих невыносимо гаденьких улыбочек и уходит — быстро, не прощаясь, оставляя за собой запах гари. Почти минута требуется тяжёлому чувству тревоги, сбитому дыханию и дрожащему сердцу, чтобы Леви понял горечь этого не_поцелуя. Понял, тихо ругнулся и пошёл за пастором. Раздавать хлеб в Подземелье? Ну ладно.***
Внизу как всегда тихо и воняет. Леви прикрывает нос рукавом и недовольствует. Его тошнит уже на подступах. Конечно, не потому что он стал блаженным, а потому что память тоже может изрыгать рвоту. Пастор в чёрной рясе, высокий и бледный, выделяется среди облезлых нищих толп, как слива на белой скатерти. Но люди к нему явно тянутся, кто-то даже выглядит радостным. — О, святой отец, — кричит кто-то и тянет руки. — Мы уже заждались. В следующий раз, прошу вас, не томите! Он усмехается, но руку не жмёт. Вообще, его руки спрятаны за спиной. Леви сразу обращает на это внимание и складывает два и два. Вздыхает. Берёт из рук пастора корзину, скидывает полотенце. — Так, тут хлеба много. Хватит всем, если будете делиться. Поэтому не толпимся. Ловит на себе благодарный взгляд. Чувствует себя несуразно и потешно, но в тоже время удивительно уместно. — Дело не в обете, — говорит, смотря в воздух пред собой. — Вы просто боитесь касаться. — И это тоже, — кивает пастор. — У меня с детства страх перед этим. — Почему? Старая женщина берёт хлеб и улыбается беззубым ртом. Леви не сдерживается и позволяет себе ощутить что-то схожее с долей слабой радости. — Слухи всегда врут, капрал. Человек, что воспитал меня, не был полон любви. Он, скорее, люто ненавидел меня. Леви поднимает голову. Пастор расстёгивает мелкие пуговицы своего одеяния. Чёрная ряса на мгновение раскрывается, чтобы Леви увидел длинные желтоватые шрамы на тощей груди.***
— Я уезжаю к Кри… к Хистории, — бегло произносит Ханджи, постукивая кончиком карандаша по деревянной глади стола. — Надо кое-что обсудить… знаешь, оказывается, у королевы так много дел. Мне пришлось ждать два дня, пока она искала для меня свободное время. Она качается на стуле, что и без того надрывно скрипит. За окном — дождь. — Надо расплатиться с пастором за мессу. Возьми деньги и отнеси ему. — Так за это вы ещё и заплатили, — вздыхает Леви. И за вздохом прячет едва не ехидную усмешку. — Пусть кто-то другой сходит. Вон, Браус дежурит у твоего кабинета. — Сходите вместе, — дёргает плечом Зоэ. — Или ты один. Видишь ли, пастор написал мне, что хотел бы тебя увидеть. Зоэ говорит тоном командора, тоном Эрвина, и у Леви камень вырастает в груди. — Зачем? — А я знаю? Мало ли какая прихоть может быть у святоши. Леви знает, что пастор нихуя не святоша, и морщится, чувствуя, что идти придётся. Разворачивается на каблуках, пальцы сжимаются в кулак. Главное дверью не хлопнуть. Какого-то хуя он и правда идёт, и правда с Сашей. Браус много болтает и едва не прыгает на месте. Ой, капрал, я ещё не была в новой церкви. Правда, там белые статуи? Правда. Здорово. Мокрые камни скрипят под подошвой сапог. В воздухе до сих пор пахнет дождём, и Леви пытается не думать о том, что придётся стирать брюки. Саша прыгает в лужи — глупая девица. Леви морщится. Он как-то резко стал старым — ему и двадцати не было. И с тех пор всё вызывает только раздражённое уныние. Вдруг Саша что-то говорить начала, но он никак не мог расслышать. Впереди, сияя белыми лучами, шагала призрачная фигура. Иногда она оборачивалась и, щурясь, смотрела на него. Всего в паре шагов, но не достигнуть. Никак, вообще. Ни за что. Леви вкидывает руку, чтобы коснуться, ухватив за эфемерный хвост ткани. — Капрал? — удивлённо хмурится Саша. — Всё в порядке? — Да. Он же не ебанутый и не сумасшедший. У него голова ещё есть и пока не даёт поводов жаловаться. Но, что делать с этим силуэтом впереди него, что так отчаянно зовёт его туда, вперёд, к церкви? — Ч-чёрт. Леви опускает руку на оружие. Не поворачивая головы, произносит стальным тоном: — Иди сзади меня и будь готова. — Так точно. Белая тень исчезает сразу же, как только появляется белая церковь. Леви щурится, готовый к схватке — пока совсем не ясно за что. Интуиция скачет в нём испуганным кроликом, требуя либо уйти, решив, что вот это, наконец, не его война, либо немедленно дать бой. Пока — снова — не ясно за что. Дверь не приходится выламывать. Она распахнута и даже чуть свисает. Леви делает знак — мол, обойди. Глянь, что сзади. Саша почти бесшумно исчезает, и Леви позволяет себе даже занервничать. Он уже видел такое и знал: мелкие группки хулиганов часто врываются в заведения, чтобы там покуралесить и устроить погром. Иногда они уходят, просто припугнув, а иногда совсем не знают меры. Он входит внутрь, чувствуя гробовую тишину и запах ржавчины. Невыносимо знакомый запах. Раз, два. Лавки перевернуты. Кое-где на них чёрные пятна от поджога. Белые статуи святых превратились в кривые осколки и пали на пол. Леви прячет оружие, потому что уже точно знает — здесь пусто. Наконец, здесь пусто. Его даже не тошнит и внутри ничего не дёргается, когда он видит тонкую линию крови перед носом сапога. Наклоняется, чтобы потрогать. Тёплая, ещё тёплая. Идёт по алой линии, как по компасу, стараясь ничего — вообще — ничего не чувствовать. Но огонь свечей тихо трещит, а нервы они не из стали. За алтарём, украшенном розами, он встречает мертвеца. Глаза на миг расширяются — этого быть не должно, только не здесь. Так — только там, за Стеной. Но, сука, не здесь. Ни за что. Леви слышит шаги, а потом девичий крик. Саша тоже не понимает, как это, блять, возможно здесь. Они чувствуют почти что ужас и молча смотрят на кровавое месиво. Кровь выглядит тёмно-бордовой и стекает вниз с небольших ступеней. Она густая и вязкая, в ней утопает чёрная ряса и розы, случайно упавшие с алтаря. Цветы, размокая, теряли свои лепестки. Кровавые реки уносили их ниже и ниже, облизывая бархатные своды. Деревянный пол жадно пьёт кровь, требуя ещё и ещё. Он даже довольно чавкает, когда на него наступаешь. Там, где кровь темнее, лежит что-то совсем размытое, странное, глупое. Леви никак не может найти точки в этой загадке и понять, где руки, а где ноги. Красное с розоватым оттенком мышечное мясо свисает вниз, прямо в кровь. Желтоватая кость выпирает, слегка напоминая задорно высунутый язык. Леви подходит ближе. Плевать на кровь и грязь, он должен убедиться. Тяжёлая от крови ряса стаскивается нарочито медленно и вязко. Леви видит белую кожу, покрытую несколькими ударами ножа и длинные шрамы на груди. Он. Касается пальцами ран, пытаясь понять их глубину. Нет, это не нож. Только вот — у самого сердца, но чуть выше — нож. Игрушечный, таким не убьёшь. А всё остальное — копие. Леви насчитывает семь ран, но это только на груди. Кровь хлюпает под ногами. Он отодвигает рясу ниже. Замирает. Невольно щупает. Саша уже понимает эту паузу и вздыхает громче нужного. Хотя, как блять, нужно? — Его оскопили, — говорит Леви. — Это… — жмурится, чтобы собрать мысли в едино. — Его убили те, кто верит слухам про его отчима, пастора Оберье. Что-то булькает совсем рядом. Леви не оборачивается. Саша блюёт прямо на алтарь. Отрезанная нога лежит в стороне. Леви видит грубые мелкие ранки от пилы и сжимает зубы так, что не разжать и домкратом. Вокруг ноги много крови — её резали, когда он был ещё жив. Леви думает, что тоже хочет вырвать, но алтарь уже занят. В распахнутую дверь влетает тёплый воздух, пахнущий свежестью после дождя. Леви думает, что сегодня плохой день. Но надо кого-то благословить. Он приподнимается и смотрит в раскрытые глаза пастора. Опускает ему веки и говорит: — Всё хорошо. Отдыхай. Губы касаются ледянного лба. Леви молча стягивает перчатку с чужих рук — руки висят как плети и он словно играет с тряпичной куклой. Ни холодно, ни грустно, ни жалко — никак, опять никак. Только внутри что-то недоверчиво хмурится и шипит, будто гаснет едва вспыхнувшая лампада. — Как его хотя бы звали? — спрашивает Саша, стараясь утихомирить дрожь в голосе. Леви молчит и держит мертвеца за холодную руку.
