Горе от любви

Когда-то Игрун работал в дельфинарии, но ещё до того, как его пустили в расход, молодого самца выкупил один бизнесмен. Отныне у Игруна была собственная бухта на берегу океана, а новый хозяин, что жил на побережье, мог хоть весь день любоваться из окна, как новый питомец плещется в волнах на фоне заката. Иногда Игрун уходил в открытое море, но всегда возвращался – не только потому, что был ручным. У дельфина появился новый друг. Сын хозяина по имени Филипп. С первого же дня, как Игруна доставили в бухту, семнадцатилетний юноша решил взять над ним шефство. Отец разрешил, но с одним условием: Филипп не попросит ничего на своё восемнадцатилетие. И кормить Игруна будет исключительно сам. Настоящий, живой дельфин – уже больше, чем подарок, и Филипп с радостью согласился. Очень скоро мальчик и дельфин привыкли друг к другу. Игрун деловито подплывал к мелководью, покачивая спинным плавником, и задирал голову. С радостным смехом Филипп выуживал рыбёшку из жестяного ведра и бросал дельфину. Промахнуться и не поймать угощение Игрун посчитал бы позором себе, но, к счастью, всегда ловил. Иногда в благодарность он выделывал трюки, какие выполнял, работая за подачку, но здесь он делал это по собственной воле. Филипп часто и подолгу плавал с ним, и, бывало, они вдвоём разыгрывали целое представление. Делая вид, что тонет, мальчик медленно шёл ко дну. Дельфин тут же нырял и мгновенно оказывался рядом, подставлял спину, Филипп цеплялся за плавник, и они выныривали уже вместе. Великолепный дуэт двух лучших друзей, для которых не преграда видовое различие. Умный от природы, а не из-за дрессуры, Игрун понимал человека с полужеста, а к отцу Филиппа, своему спасителю, относился не так дружелюбно, как к мальчику. Со временем даже стал недовольно хлестать по воде хвостом или уплывать прочь, как только бизнесмен приближался. Это стало повторяться всё чаще и чаще. На вопрос сына, отчего дельфин так себя ведёт, отец ответил: - Ну, в дельфинарии у него была компания, а здесь он один. Видимо, в океане он так никого и не встретил, а последний месяц постоянно торчит в бухте. Отсюда и нервозность – от вынужденного безделья. - Так ему нужен… партнёр? – догадался Филипп. - Партнёрша, - уточнил отец. – К сожалению, дельфинов покупать я не собираюсь, а сдать напрокат самку нельзя, как кошку или собаку. Если не поумнеет и не уплывёт искать себе пару – его трудности. - Со мной он так себя не ведёт, - сообщил Филипп. – Вот ты пришёл, и он рассердился, уплыл. - Ну, значит, ты ему нравишься больше, - только и нашёл, что сказать, отец, и удалился. - Значит, ему просто не нужны самки, - подытожил Филипп, глядя на воду. – Ему и со мной хорошо. А к отцу он, наверно, ревнует, вот и злится при виде него. При этой мысли стало вдруг как-то тревожно и… любопытно. А что, если и вправду Игрун полюбил его так крепко, что считает человека своей парой? Если больше не видеться с ним, поддаться логичной догадке, Игрун раз и навсегда перестанет ему доверять. Филипп не хотел потерять друга. Если же рискнуть и проверить, что будет дальше, тогда он получит ответ на вопрос. В самом деле, не станет же Игрун творить такое с ним? Тогда их дружбе, да и вообще всему – конец. Даже если так, он всё равно будет приходить на берег, кормить друга, ждать его там, но в воду больше не сунется. Чтобы не сердить дельфина, Филипп попросил отца наблюдать за их играми издали. Настроение Игруна заметно улучшилось, но иногда его поведение казалось юноше вызывающим. Когда они плескались в воде, дельфин позволял себе грубые тычки носом и даже несильные шлепки хвостом. После таких «игр» на теле оставались синяки. Филипп не сердился, даже когда Игрун, как бы невзначай, задевал его боком, проплывая мимо. Он вообще стал часто кружить вокруг мальчика, редко отвлекаясь на прежние весёлые плескания или трюки. Филиппу это не нравилось. Он не мог залезть к нему в голову и узнать, что задумал дельфин, но делал вид, что всем доволен, и купался фактически в одиночестве. Никакой радости такое «общение» не приносило. Переломный момент случился спустя три дня после отъезда отца в другую страну по делам. Игрун давно понял, что его соперника здесь больше нет, и они с Филиппом, наконец, одни. Просторная бухта, вокруг ни души, вечереет. Идеальная пора. Неспешно плавая по бухте, Игрун с нетерпением ждал, когда придёт Филипп. Тот уже два дня не заходил в воду, словно чего-то боялся. Едва завидев друга, дельфин быстро поплыл к берегу так, будто шёл на таран. Он был в гневе: Филипп шёл к нему в одежде. Это означало, что плавать он не будет. Обычно мальчик мчался к нему в одних плавках с ведром, полным рыбы, а сейчас просто тащился по песку, словно их дружба ему в тягость. Даже работники дельфинария так себя не вели. Его манёвр привёл к тому, что Игрун застрял на берегу. И это была не случайность. Теперь, чтобы спасти ему жизнь, Филипп должен как минимум снять ботинки и штаны. Он забросил себя так далеко, что голова оказалась на пляже. Издавая жалобные звуки, дельфин выгибался вверх-вниз, умоляя о помощи. Конечно, Филипп читал о так называемом самоубийстве китообразных и сейчас перепугался. Он не видел, как дельфин это делал, и подумал, что бедный Игрун уже давно лежит так. Скинув с себя обувь и запутавшись в штанинах, парень, прыгая на одной ноге, что-то кричал спокойно ждущему дельфину, наконец, бросился к нему, на ходу снимая и футболку. - Зачем ты… Ну и глупый же дельфин! Мне не сдвинуть тебя с места в одиночку! Облив его водой, Филипп всё же попытался спихнуть тяжёлую тушу обратно в океан. Игрун никак ему не помогал – в отместку за несговорчивость. Лежал пластом и молчал. Выбившийся из сил человек не сумеет сбежать, а этого он и добивался. Когда, наконец, Филипп затащил его в воду достаточно глубоко, Игрун, как и прежде, закружил вокруг человека. Филипп же мечтал доплыть до берега, но даже на то, чтобы держаться на плаву, сил не хватало. Игрун и раньше не давал ему выйти – заплывал спереди и хлестал хвостом, не подпуская к берегу. А сейчас даже не желал подставлять плавник. Потянувшись навстречу сам, юноша убедился, что Игрун злится. Дельфин резко отстранился, не давая уцепиться за него. - Ну хорошо, ты выиграл, - устало выдохнул Филипп. – Завтра я весь твой. Целый день будем вместе купаться. А сейчас дай мне добраться до берега, я покормлю тебя рыбой. Он поплыл вперёд, но Игрун преградил путь. - Я же утону! – взмолился юноша. Нырнув, дельфин подплыл к нему и начал виться вокруг, без конца задевая мальчика боками. Это напоминало щекотку, и Филипп слегка улыбнулся, но потом, под водой, он увидел, как Игрун плывёт на боку, и уже не дельфиньи бока касаются кожи. Эта часть его тела напоминала узкий и очень длинный розовый язык. Когда заинтересованный Филипп нырнул и притронулся к ней, Игрун остановился и замер. Изогнутый и скользкий, а ещё – довольно твёрдый, член дельфина странным образом манил Филиппа. Значит, догадки подтвердились. Но он так измотан, чтобы успеть уплыть от похотливого самца… Ещё раз проведя рукой по длинному члену дельфина, юноша вынырнул. Игрун накинулся на него спереди, позволяя наконец-то уцепиться. Хвост его дёрнулся, пытаясь вогнать член, но ткань плавок не поддалась. - Прекрати! – выдохнул Филипп, пытаясь перебраться ему на спину. Дёрнувшись, Игрун сбросил его и тут же атаковал вновь, упорно подминая под себя, заставляя цепляться только в таком положении – животом к животу. И снова дельфин лихорадочно задёргался, пытаясь порвать ткань плавок. Решив, что лучше и не пытаться перечить, Филипп покрепче обхватил его скользкое тело руками и ногами в ожидании, когда Игрун успокоится. Пока одежда защищала его от проникновения, он стал думать, как избавиться от приставаний дельфина. Стараниями Игруна ткань опасно натягивалась, да и не была такой уж прочной. Когда член попадал в цель, Филипп чувствовал себя девой, которую вот-вот порвут. Так и случилось. В какой-то момент ткань плавок не выдержала, и под напором члена порвалась. Игрун скользнул внутрь под удивлённый вскрик человека, и, торжествуя, забился сильнее, вгоняя глубже твёрдый орган. Его друг вёл себя тихо, обессиленный и принявший неизбежную развязку их крепкой дружбы. Чувствуя, как хорошо сейчас дельфину, Филипп и вправду смирился. Кажется, Игрун получил, что хотел, ну а он… Внутри него в бешеном темпе дёргался внушительный орган дельфина, своей длиной задевая простату и проникая до боли глубоко. Интересно, у кого Игрун научился межвидовому сексу? Не в первый же раз он это проделывает. Его собственный член начал откликаться и уже упирался сквозь плавки в стремительно двигавшийся дельфиний живот, но Игрун уже готовился кончить и наращивал темп, наказывая непослушного партнёра. Филипп почти перестал соображать и стонал громко, не стесняясь, прижимался к телу дельфина, только бы он не останавливался и не кончал так скоро. Как он ни молил, удовольствие продлилось недолго. Игрун в его объятьях задрожал, и внутрь юноши излился тугой, горячий поток. Его было много, он извергался около минуты и заполнил всё, даже начал сочиться наружу, пока дельфин не вытащил обмякший член и не уплыл в дальний конец бухты. Не помня, как добрался до берега, Филипп сел на песок и снял порванные плавки. Из ануса вытекала сперма. Он заткнул его двумя пальцами, а другой рукой начал дрочить свой вставший член. Он представлял, как трахает Игруна, чтобы ему отомстить. Обида на то, что он сделал, не давала покоя, и как поступить с этим дельфином, если не трахнуть его или не прогнать, Филипп не знал. И почему он позволил? Да ещё и наслаждался соитием, будто так и надо. Когда отец вернётся, они решат, как поступить, а пока он не будет даже приближаться к этой рыбине. Кормление Игруна он поручил одному из помощников по дому, и постарался быстрее забыть о случившемся. Отец вернулся раньше и весьма удивился решению сына. - Не понимаю, сынок. Ты же так любил этого дельфина, а теперь хочешь избавиться от него. - Пап, пожалуйста, не произноси это слово. - Какое слово? - «Любил», «любовь», и всё в таком роде. Мне противно. - Ты вроде уже не ребёнок, чтобы смущаться и считать любовь противной. - Дело не в этом. Просто избавься от дельфина. Он и вправду какой-то… агрессивный. Даже чересчур. Отец задумался. - Ну если ты просишь… Прикажу перегородить бухту. Пусть возвращается в океан. Отныне Игрун исчез из жизни Филиппа. Юноша не знал, пытался ли дельфин прорваться обратно, так как больше на берег не ходил, да и не было возможности. Возникли проблемы. Творилось что-то неладное и с телом, и с сознанием. Сперва парня замучили нехорошие сны, в которых Игрун порвал ограждение бухты и весь в крови выпрыгивал из воды прямо на Филиппа. А ещё через неделю мальчик заметил, что его живот слегка надулся. Он тут же вспомнил Огастеса – тётиного однокашника, к которому пару лет назад ездил в гости. Тот рассказал ему секрет: он совокуплялся с жеребцами. На вопрос, не боится ли он забеременеть, мужчина смеялся и говорил: «С лошадьми мы несовместимы. Только с обезьянами, свиньями и дельфинами. С первыми двумя я бы и пробовать не стал, а вот дельфины поэстетичнее будут. Да вот беда: спецслужбы строго контролируют это. Не смей уподобляться мне, иначе проблем не оберёшься». Глядя на свой живот, Филипп уже не сомневался, что урок не пошёл ему впрок. Игруну он зла не желал, и теперь, когда тот исчез из его жизни, можно было не беспокоиться, что отец заподозрит неладное. Но соврать всё равно придётся, иначе у отца возникнут проблемы с вышестоящими, а этого Филипп не хотел. Он решил наврать, что залетел от парня, а когда начнутся роды, сделать это подальше отсюда, посреди океана. Филипп надеялся, что малыши не пропадут и выживут. Поверить в то, что его сын – гей, бизнесмен долго не мог. К счастью, он собирался жениться во второй раз, и недолго ярился. От сына он взял обещание встать на учёт и проходить УЗИ, чего тот, понятное дело, не исполнил. Так как тема гибридизации была под запретом, информации Филипп нашёл крайне мало. Он узнал, что от человека гибриду передаётся только развитый мозг, а видовая принадлежность идентичная видовой принадлежности отца. Становилось понятно, почему такие связи преследовались и пресекались. Ещё он узнал, что эмбрионы родятся крупнее обычного, что срок равен тем же девяти месяцам, и что при межвидовом скрещивании беременность чаще всего многоплодная. Филиппа передёрнуло, когда он представил, каково человеку, беременному от хряка, при том что у свиней и так многоплодная беременность, в отличии от дельфинов и обезьян. В общем, Филипп приготовился к тому, что его здорово разнесёт. И вправду, живот рос не по неделям, а по дням. На исходе пятого месяца юноша решил сбежать из дома – уж больно подозрительно стал выглядеть его огромный живот. Отец мог догадаться, что внутри у сына не человеческие эмбрионы. Сумев арендовать моторную лодку, Филипп направился вдоль побережья в соседний город - к тому самому любителю жеребцов. Уж он-то не выдаст. Да и родня искать там не станет. К тому же, удобно получать новости об отце через тётю, если та позвонит однокашнику. Огастес, на счастье Филиппа, оказался бесстрашным, до мозга костей ненавидящим спецслужбы, что мешали ему трахаться с животными. Он приютил племянника однокашницы и посоветовал не выходить из дома без надобности. Вокруг соседи – мало ли кто что подумает, увидев юношу с таким пузом. - Знаешь, я бы хотел родить от жеребца, - признавался этот сорокалетний мужчина. – Дельфины – не моё, обезьяны – как мы (неинтересно), а свиньи – грязные и вонючие. Благородные лошадки – другое дело. А где же этот твой, как его там? Обрюхатил и смылся? Филипп вздохнул. - Нет, я решил с ним расстаться, и отец перегородил бухту. Игрун где-то в океане. - Понимаю. Ты испугался, - кивнул Огастес. – Надеюсь, как подойдёт срок, мне не придётся резать тебе живот? - Нет. Я справлюсь сам. Сяду в лодку, отплыву подальше, а как рожу, вернусь к вам. - Кровью смотри не истеки, - бросил тот. – Возьми всё необходимое, хотя бы бинты, что ли. Таблетки обезболивающие… Не понимаю я в акушерстве ничего. В общем, подумай хорошенько, иначе и вправду умрёшь, потом отвечать за тебя. - И это говорит тот, кто хотел бы сам родить лошадь, - поддел его Филипп. - Я говорю так, потому что это всего лишь мечта, - рассердился Огастес. – А раз это мечта, можно молоть языком, как угодно. Всё, иди спать, брюхастый человек-амфибия. Филипп не сердился на мужчину. В конце концов, тот его приютил и всячески поддерживал. К седьмому месяцу стало совсем тяжело. Малыши активно ворочались, и сквозь кожу огромного живота их можно было сосчитать. Интересно, что Филипп всегда насчитывал шесть, а Огастес – семь. Сестра Огастеса, навещавшая его, была в курсе занятий брата и с пониманием отнеслась к мальчику. У неё было двое детей, и Филипп однажды спросил у неё, не страшно ли рожать. Понимая его опасения, женщина отвечала, что природа не заинтересована убивать своих чад. Когда начнутся роды, следует настроиться, расслабиться, и позволить командовать не страху, а инстинктам, довериться им. Тогда всё пройдёт как нельзя лучше. Впереди оставались самые тяжёлые месяцы, а он уже сейчас отчаянно хотел родить. С таким тяжёлым животом Филипп почти не мог ходить и походил на метеозонд, как выразился однажды Огастес. К счастью, живот больше не рос так активно, усмирился и чудовищный аппетит Филиппа. Столько рыбы, сколько он съел за эти месяцы, парень не ел никогда. Он чувствовал себя дельфином – глубоко беременным дельфином, выброшенным на берег. И ещё он опасался, что не поместится в лодку, или же она потонет под его весом. Когда начались схватки, была глубокая ночь. Накануне малыши так активно толкались, что живот ходил ходуном. Огастес решил спеть им колыбельную своим немузыкальным, дурным голосом. Филиппу стало плохо, и он раздражённо велел мужчине заткнуться. Тот накрыл одеялом его гигантский шар и пошёл спать. Проснувшись от стонов, Огастес всполошился и не сразу сообразил, куда дел тачку. В ней он собирался довезти Филиппа до лодки, и тачка вот уже две недели стояла у самой кровати беременного. - Кажется, я рожаю, - севшим от страха голосом пробормотал Филипп. Его руки блуждали по высокому животу, в котором лениво ворочались малыши. - Потерпи, сейчас перевалю тебя в тачку, - пыхтел Огастес в попытках сдвинуть с места отяжелевшее тело юноши. – Только сейчас понял, насколько у тебя огромное пузо. Как ты жив-то ещё? Ворчание Огастеса позитива не прибавляло, и Филипп постарался вспомнить всё, что говорила женщина, и подбодрить самого себя, раз Огастес не может. Тем временем мужчина, наконец, перетащил Филиппа в тачку и, взявшись за ручки, покатил её к выходу. Оба напрочь забыли о медикаментах и прочем. С трудом усадив его в лодку, Огастес помог завести мотор. Филипп сидел, крепко обхватив, насколько мог, свой необъятный живот, и стонал. Одежду он почти не носил последние месяцы, а сейчас и вовсе был голым. Направив лодку в сторону рассвета, Огастес пожелал удачно разрешиться. Лодка уносила его всё дальше от берега, с собой был только компас. Надеясь, что не наткнётся на рыбаков, Филипп с трудом дотянулся до мотора и заглушил его. Пришлось лечь на пол лодки, но слишком заметный живот всё равно возвышался над бортами. Проплыви кто-нибудь мимо – непременно заметит. Промучившись схватками до полудня, Филипп, наконец, почувствовал, как внизу сильно потяжелело. Живот сделался твёрдым, как камень. Натужившись, он закричал, пытаясь вытолкнуть первого детёныша. Колечко ануса на мгновение раскрылось, проталкивая нос дельфинёнка, но силы Филиппа иссякли, и оно сморщилось. Пришлось тужиться изо всех сил около часа, прежде чем вышла передняя часть малыша. Назад в утробу он, к счастью, не втянулся, и со следующей потугой выскользнул весь, едва не порвав анальное кольцо. Переведя дух, Филипп с трудом перекатился набок и дотянулся до детёныша. Измазанный в крови дельфинёнок отправился за борт. Не было времени им любоваться – второй уже вовсю требовал родиться. И этот, и третий оказались поменьше, родились быстро, но двигались вяло, и, как показалось Филиппу, задыхались. Он ничем не мог помочь и бросил их в воду. Живот его стал вполовину меньше, можно было спокойно сесть, но четвёртый малыш заставил свою «мамочку» валяться в лодке целых полтора часа. Он оказался таким крупным, что самые мощные потуги не могли заставить его родиться. Пришлось давить на живот и подолгу отдыхать, собираясь с силами. Перевернувшись пузом вниз, Филипп таки добился своего. Дельфинчик активно заворочался, налегая на выход. Он рождался буквально по сантиметрам, с муками и болью. После этого трещины в анусе Филиппа ещё долго не заживали. Этому гиганту он даже имя дал: Великан. Дельфин бился в лодке, как только что пойманная рыба. Филипп с трудом выбросил его за борт, и, окружённый родной стихией, Великан нырнул в глубину. После этого он родил ещё троих, среднего размера. Огастес оказался прав: малышей было семеро. Сильно опавший живот представлял нелицеприятное зрелище, а из почти порванного ануса сочилась кровь. Едва живой после родов, Филипп завёл мотор и поехал назад. Была почти ночь, а на берегу терпеливо ждал Огастес. Он ужаснулся его виду и поскорей отнёс домой. По дороге Филипп приметил, что на мелководье лежит нечто продолговатое. Как оказалось, это были те два дельфинёнка, родившиеся слабыми. Их выбросило на берег уже мёртвыми. Дома Огастес, как умел, продезинфицировал прямую кишку Филиппа, остановил кровотечение и напичкал таблетками. Этого было мало, чтобы унять боль, тошноту и дурноту. Истерзанный организм бунтовал, но под утро измученный Филипп всё же уснул. Он пробыл у Огастеса около недели. К счастью, серьёзных последствий родов удалось избежать, и в день отъезда юноша поблагодарил мужчину за заботу о нём. Тел двух дельфинят уже не было – Огастес расчленил их и закопал в разных местах. Спецслужбы не должны найти и следа этих животных с человеческим мозгом! Когда до родного дома оставалось полпути, по левому борту, совсем рядом, в воздух взметнулось что-то тёмное и блестящее. Филипп узнал его с первого взгляда. Это был Игрун, его дельфин! И всё же он больше не мог глядеть на него с радостью, но не успел крикнуть: «Убирайся!», как по правому борту вынырнул ещё один – чуть меньше и темнее. - Великан?! – ошарашено выдохнул парень. Отец и сын дельфины нашли друг друга каким-то немыслимым образом, и теперь, как почётный эскорт, сопровождали моторку. Хотя почему немыслимым? У Великана человеческий мозг. Филипп не удивился бы, если б Великан заговорил по-человечьи. Он прибавил скорость, но и дельфины не отставали. Лодка врезалась в берег родного пляжа, подняв тучи песка. Разгневанный преследователями Филипп выпрыгнул и помчался так, будто дельфины могли догнать его по суше. Перед отцом вновь пришлось врать и извиняться за побег. Объяснив это стыдом за свой гомосексуализм, Филипп надеялся, что отец поверит ему. Насчёт ребёнка он сказал, что тот родился мёртвым. К счастью, отец поверил и положил его на обследование, даже не стал сердиться за побег. С бухты ещё пять месяцев назад сняли ограждение, поскольку Игрун больше не появлялся. Теперь он снова был здесь, и бизнесмен распорядился прогнать афалин. Пока Филипп поправлялся в больнице, на Игруна и Великана развернулась настоящая охота. Дельфины не желали уплывать, и их пришлось пристрелить. Они вели себя агрессивно как к людям, так и к лодкам, баржам и даже кораблям, и словно кого-то высматривали на них и на берегу. Люди никогда такого не видели, чтобы пара дельфинов оккупировала бухту. Среди тех, кто занимался отстрелом, затесался агент в штатском. Ему показался подозрительным размер одного из дельфинов, который по виду и поведению напоминал детёныша. После его гибели агент забрал тушу, и вскоре лаборатория дала напрашивающийся ответ: мозг дельфинёнка идентичен человеческому. Эта афалина рождена человеком! Сообщать населению не стали, и правительство объявило в розыск урода, посмевшего попрать все нормы морали, перешагнувшего черту дозволенности. Современное оборудование позволяло в точности определить родителя дельфина, но в стране проживало семьдесят миллионов человек. Поиск растянулся на годы, и, к счастью для Филиппа, они с отцом сменили страну проживания спустя два месяца на долгих пять лет, и их слюна на попала в базу данных. О судьбе дельфинов отец ничего не сказал Филиппу, и тот думал, что они просто уплыли. Тем не менее, юноша больше не желал видеть эту чёртову бухту, а во снах ему вновь мерещился окровавленный Игрун. На сей раз сон не прерывался его атакой, и дельфин вновь трахал юношу, и тот снова беременел. Иногда вместо Игруна это делал Великан, во сне он был крупнее и яростнее своего папочки. Просьбы сына ускорили переезд бизнесмена, и после этого кошмары прекратились. Вернувшись в страну, отец и сын поселились в совершенно другом месте, подальше от моря. Теперь у Филиппа были мачеха и маленькая сестрёнка. Спецслужбы частично свернули программу поиска и теперь добивались согласования с другими странами, чтобы искать у них, и не подозревая, что тот, кого они ищут, живёт перед самым носом. По иронии судьбы, загородный коттедж одного из их верхушки располагался по соседству с особняком, где жила семья Филиппа. А где-то в океане спокойно плавали и размножались сверхразумные дельфины – сыновья и дочери забывшего о своём потомстве человека.