Их осталось четверо

Попавший в облаву, прижатый к болотам карателями, выданный на расправу предателем, партизанский отряд Ивана Щуся, бывшего матроса Черноморского флота, погиб. Двое человек только и уцелело чудом: подростки, по возрасту не годившихся на фронт, после оккупации ушедшие в лес, к партизанам. Данька и Ксанка Щусь, дети командира. Погодки — брату сравнялось шестнадцать лет, сестре едва исполнилось пятнадцать, рослые, белобрысые, они затаились в холодных топях, не смея ни шевельнуться, ни вздохнуть. Осеннее чавкающее болото сдавило их, приняло в удушающие объятия, укрыло от вражеского взора. Сердца их рвались туда, где кипел последний бой, принятый отрядом, сражение до последнего патрона, до последнего человека. Отец напоследок крепко прижал их к себе каждого поочерёдно и велел выбираться. — Прощайте, ребята! Даня, сестру береги. Помни: предал нас Гнат Бурнаш. — Понял, батя! — коротко ответил Данька, скрипнув зубами. Он вспомнил круглое, обросшее щетиной лицо Бурнаша, колючий взгляд его бегающих глаз, давая клятву отомстить продавшемуся немцам негодяю. А для этого им с сестрой нужно было непременно выжить. — Батя! — всхлипнула чумазая, по-мальчишески стриженая Ксанка, прижавшись к отцовской груди. — Ну, подите! — оттолкнул её командир. — Дела нашего не забывайте. Пусть уж не я, а вы немца сдюжите обязательно. Не может того быть, чтоб не сдюжили. Продрогшие до костей, оледеневшие, просидели они в том болоте до темноты. Только когда окончательно утих бой, замолкла лающая вражеская речь, выбрались они на твёрдую почву и пошли прочь вдоль болота, чтобы злющие овчарки не взяли их след. Ребят окружал угрюмый октябрьский лес, где словно всё вымерло. Не осталось ни зверя, ни птицы, одни деревья качали ветвями с безжизненными облетающими листьями. — Куда пойдём, Дань? — шёпотом спросила Ксанка, кусая губы, чтоб не разрыдаться. — В Збруевку, дружок у меня там, — так же тихо отозвался оставленный за старшего брат. — Обсушимся, переночуем, а потом видно будет. Ребята переглянулись в сгущающихся сумерках, поняв друг друга без слов: они остались жить затем, чтобы Бурнаш не ушёл, чтобы драться дальше. Не произнеся больше ни слова, Данька и Ксанка пробирались сквозь чащу. До Збруевки они не дошли. Збруевки больше не было, её смела с лица земли устроенная оккупантами карательная операция «Белый медведь». Ребятам сказали об этом треск пожарища, поднимавшееся над лесом зарево с клубами чёрного дыма, запах горелой плоти, ненавистная, чужая речь захватчиков. Путь вперёд был отрезан. — Идём обратно! — шепнул Данька, сжав холодные пальцы сестры. В зарослях вдруг зашуршало и оттуда к оцепеневшим, приготовившимся к схватке ребятам вышли две мальчишеские фигуры. — Что за чёрт? Данька, ты? — приглушённо вскрикнул один из незнакомцев. — Валерка… — успокоено выдохнул Данька, узнав по голосу приятеля. Валерка Мещеряков был коренной ленинградец, сын инженера с Кировского завода. В Збруевке жила его бабка. В июне сорок первого родители отправили Валерку погостить к деревенской родне — поправлять слабое здоровье. Застигнутый началом войны, а потом и оккупацией, парнишка так и застрял в Збруевке, потеряв возможность вернуться в родной Ленинград, ничего не зная о судьбе родителей. Последнее письмо от них пришло прошлой осенью, с тех пор от Мещеряковых-старших не было ни слуху, ни духу. Длинный, как жердь, одёргивая короткие рукава старенькой тужурки, он постоянно поправлял сползающие на нос очки со сломанной дужкой и рассказывал, ни к кому не обращаясь, говоря в пустоту: — Фашисты с утра приехали, на мотоциклах, с собаками, деревню окружили и стали ходить по домам. Кто бежать пытался — тех уложили из автоматов, остальных… — Валерка помолчал, с усилием досказав самое страшное. — Остальных всех загнали в колхозный амбар, облили стены бензином… Он осёкся, судорожно сглатывая застрявший в горле ком. — Нас тётка Дарья утром послала на дальней грядке картошку выкопать, — продолжал его спутник, сверкая в сумерках белками глаз. — Когда всё началось, мы залегли в борозде и всё видели. Всё! — Это Яшка-цыган, — снова заговорил Валерка. — Мы с ним только и спаслись. Лежали-лежали в той треклятой гряде, а потом потихоньку уползли в лес. Сидим в кустах, слышим — кто-то идёт, а это вы. Брат и сестра Щусь дружно кивнули. Они знали историю Яшки. Летом фашисты в окрестностях Збруевки расстреляли цыганский табор. Раненого, потерявшего сознание Яшку, посчитав мёртвым, сбросили в общую могилу, на груду окоченевших тел, наспех присыпали землёй. Цыганёнок пришёл в себя, кое-как выкарабкался и добрёл до деревни. Жители, страшась последствий, опасались помогать ему, а Валерка с бабкой не испугались, забрали к себе, выходили. — Идём, нельзя здесь оставаться, — поторопила осторожная Ксанка и всё-таки не удержалась, всхлипнула. — Им уж не поможешь теперь. Четверо беглецов, не сговариваясь, скользнули в спасительный лес. Надёжно укрывшись, убедившись, что немцы больше никого не ищут, они решились развести костёр. У запасливого Яшки нашлись при себе спички, у Валерки — краюха хлеба, которую по-братски разделили на четверых. Немного согревшись и заморив червячка, ребята обменялись рассказами о произошедшем с ними в этот бесконечный день: о том, как в неравном бою погибли партизаны, как заживо горели жители Збруевки. — В деревне ведь и парней старше восемнадцати лет не осталось, — прерывисто дыша, говорил Валерка. — Одни старики, женщины и дети. Что они кому сделали, Дань? За что их, а? — Что делать будем? — зло спросил цыганёнок. В его чёрных глазах отражались отблески огня. — Что делать?! Мстить! — вскочил Данька, сжав кулаки. — Бить фашистов, чтоб земля у них горела под ногами, и до тех пор, пока последнего гада не прикончим! — До самой Германии гнать их и там тоже бить! — звенящим голосом подхватила Ксанка. Четыре худые, перемазанные в земле руки соединились в общем пожатии, скрепляя новую дружбу и нерушимую клятву. Мстить предателям, захватчикам, за каждую пролитую ими каплю крови, за каждую сожжённую деревню, за каждую осквернённую пядь земли, за разрушенные города и сломанные судьбы. Мстить, не давая спуску, изгоняя кровожадного зверя обратно в его берлинское логово, где ему суждено испустить дух. Четверо подростков, оставшихся в октябре сорок второго беспомощными и безоружными перед лицом уверенного в собственной непобедимости врага, знали, что так всё и будет. Ведь иначе быть просто не могло.