molto appassionato.
1 мая 2018 г., 17:57
Выдох.
Глубокий вдох.
И так раз за разом, чтобы успокоить колышущееся сердце, бьющееся где-то в глубине груди.
Тэхен снова волнуется, хотя, по сути, уже и не должен, прикрывает веки и сжимает изящными бледными пальцами шейку скрипки, удерживая в другой руке трость смычка, не касаясь белого натянутого волоса. Он сосредоточен, голова его чиста, а в мыслях, как и всегда перед выступлением, мелькает лишь что-то из разряда «ты же все прекрасно знаешь, к чему лишние тревоги. Сконцентрируйся на эмоциях и получай удовольствие от собственной игры. Сделай все так, как ты умеешь».
Безупречно.
Взгляд из-под отросшей светлой челки скользит по шершавой деревянной поверхности двери, за которой, он уверен, скрывается очередной его триумф. В коридоре снуют редкие люди, такие же, как и он, участники конкурса, некоторые из которых либо уже отыгравшие и дожидающиеся результатов, либо пребывающие в состоянии неглубокого транса и волнения перед заветной целью.
У тебя — всего одна попытка показать то, к чему ты так долго шел, всего одна попытка выложиться на все сто и превзойти самого себя.
Да, это всего лишь очередной конкурс, от которого мало что будет зависеть в будущем, но, как и многие другие выступления, концерты, экзамены и презентации, подготовка к этому ради достойного исполнения и результата закаляют характер. Раз за разом победы даются все легче, отдавая послевкусием превосходства над самим собой и своими страхами, которые прежде окутывали с ног до головы, и дарят стимул работать все больше и усерднее, чтобы достигать собственноручно поставленного расплывчатого понятия «совершенства», у которого, как известно, настоящих границ нет.
Тэхен сглатывает, стряхивает быстрым отработанным движением смычок от лишней канифоли и, выпрямив спину и чуть вздернув голову, распахивает перед собой дверь в душный и залитый светом зал родной консерватории. Да, в этот раз ежегодный международный конкурс молодых исполнителей принимается его учебным заведением. А «дома», как говорится, и стены помогают, поэтому легкий, настолько привычный мандраж в кистях усмиряется совсем скоро, уступая место холодной уверенности в собственных навыках и даже чувству собственного достоинства над остальными, которые побывали или побывают в этих стенах.
Скрипач гордо, будто заученно, вышагивает по темному паркету к сцене, на деле которая является лишь небольшим поднятием над полом, где за огромным чёрным роялем уже сидит концертмейстер. Он перелистывает страницы аккомпанемента конкурсной программы, изредка задерживаясь на отдельных моментах, вглядывается в нотные строки сквозь стекла очков, хмурясь.
Мин Юнги, давний друг Тэхена, на самом-то деле, был действительно искусным пианистом для своего возраста и, кажется, что его душа давно была отдана кому-то потустороннему. Потому что так, как играл Юнги, самозабвенно и в меру страстно, искренне и чувственно, не играл никто. По крайней мере, из тех пианистов консерватории, с которыми доводилось работать и выступать Тэхену. А Тэ, вообще, играл со многими, но кого-то еще, кто лучше всего ощущал бы излитые сквозь нотные сплетения чувства и подхватывал их с той же энергией и энтузиазмом, как это делает Мин, он еще не находил.
Тэхен ступает прямо в центр сцены, разворачиваясь на каблуках туфель, сохраняет Юнги в поле зрения, чтобы подать ему кивок для начала, кланяется членам жюри за кафедрой и выпрямляется, вглядываясь куда-то перед собой расфокусированным взглядом. Он слушает приятный голос девушки, которая объявляет его, концертмейстера и исполняемую программу, и мысленно настраивается, как настраивал свою скрипку несколько минут назад.
— Ким Тэхен, двадцать два года, студент Сеульской Национальной Консерватории. Эдуард Элгар, Скрипичный концерт си минор. Преподаватель — Ли Сыньчжон, доцент кафедры струнных инструментов факультета исторического и современного исполнительского искусства. Концертмейстер — Мин Юнги, двадцать четыре года, также является студентом Сеульской Национальной Консерватории, — девушка замолкает, присаживаясь на край кресла.
Судьи пишут программу юноши в блокноты и поднимают тяжелые выжидающие взгляды на него.
Они наверняка наслышаны о таланте юноши, а некоторые — видели и слушали воочию еще до этого. Сейчас они сидят и внимательно наблюдают за ним, одни — колким, жестким взглядом, будто бы надеясь найти в его грядущем исполнении изъяны.
Тэ знает, что именно такие судьи будут следить за каждым движением и перемещением его левой кисти, плавным или же экспрессивным движениям смычка в штрихе, смотря больше на технику, нежели на эмоциональную составляющую.
Эти люди, вероятно, не скрипачи по своему призванию, а другие талантливые и уважаемые музыканты. Обычно именно представители других отделений оценивают — строже, выглядят — стервозней, пишут — больше. Другая же часть смотрит на него с благодушием, но отмеренным и не особо-то поддерживающим.
Тэхен лишь слегка улыбается, смазано оглядывая лица комиссии, и поднимает скрипку, проверяет строй и дает долгожданную «отмашку» сидящему в ожидании Юнги. Тот берет первый аккорд, который оглушительно звучит в звенящей от напряжения тишине зала, до этого нарушаемой лишь шелестом бумаг и скрипом старых сидений.
Выше, за судейским составом, на сиденьях в зрительном зале сидят от силы человека четыре, и Тэ не видит их фигур и лиц, падая в забвение и абстрагируясь за исполнением, слушая лишь отдающиеся гулом аккорды и арпеджио рояля сбоку.
Музыка льется из-под смычка, срывается со струн легкими порывами, растекаясь в воздухе и насыщая его. Тэхен прикрывает веки на кульминациях и напряженных моментах, ведя крещендо, достигая звонкого, рвущегося будто из самой души скрипача «форте». А потом уходит на кроткое проникновенное «пиано», подготавливая слушателя к очередной волне искрящегося апогея через пару мгновений.
Пальцы порхают по струнам, перемещаясь с невероятной скоростью из позиции в позицию. Тэхен играет так, как называется «будто бы по одной струне, на одном месте» — за кистью его левой руки невозможно уследить, а звук льется цепляющий, чистый и ясный, в котором незаметно головокружительных переходов. Правая рука мягко, но напористо ведет смычок четко выверенным штрихам, движения наполнены чувством, внутренними порывами, которые становится невозможно сдерживать. В зале по-прежнему сидит мало людей, и все они наблюдают с неподдельным удовольствием за мастерством молодого скрипача.
И лишь глаза одного человека, с дальнего, последнего ряда наблюдают пристальней, чем остальные, и огоньки азарта и восхищения в них горят чуть ярче. Это темно-карие, будто черные глаза Чон Чонгука, которые, не мигая, смотрят на сцену с самого начала выступления. Он смотрит на Тэхена во все глаза, на заходящуюся в плавных, совершенных скорее по инерции и энергетике от музыки, движениях грациозную фигуру и полуприкрытые веки, за которыми скрываются искрящиеся голубые глаза.
«Он снова в тех линзах», — дыхание сперло, глаза распахиваются шире, а руки сжимают сведенные колени.
Чон продолжает наблюдать за скрипачом, улавливая незначительные, но важные для себя детали в нем, вроде серебристой висячей серьги-цепочки на левой мочке, которая поблескивает из-под отросших прядей медовых волос, расстегнутой пуговицы свободной белой рубашки и какой-то цепочки в районе острых ключиц, затерявшуюся подвеску которой нельзя рассмотреть. Чонгук вслушивался в игру своего хена, жадно и с упованием ловя ушами каждый скрипичный звук, а глазами — эмоции, сменяющиеся на красивом лице хена мгновениями.
Конкурс проходил в малом зале с несколькими ярусами сидений, отличавшихся друг от друга лишь немного увеличивающейся высотой ряда вверх. До сцены было совсем недалеко, и поэтому Чонгук мог подробно рассматривать людей на сцене даже с дальнего, казалось бы, ряда.
Юноша, сам тоже будучи скрипачом, но младше Тэхена на пару лет, стремился к таким же результатам и вершинам, успехам и какому-никакому признанию в расширяющимся с каждым новым триумфом кругу музыкантов, как у Кима. Он даже делал заметные успехи, ставя себя в глазах преподавателей чуть выше остальных.
Но он все еще считал, что до Тэхена, ставшего для Чонгука «идолом», или же, по крайней мере, огромным примером для подражания достаточно давно — наверное, тогда, когда они впервые сыграли с оркестром и солирующим Тэ первую часть ми минорного концерта Феликса Мендельсона, ему еще ой как далеко. Как самокритично считал о своих навыках и умениях Чонгук, ему следует еще долго карабкаться по пути изнуряющих репетиций ради сложной программы, из-за которой хотелось прыгнуть выше головы.
Но при этом и не загнуться в стенах кабинета с изнывающими от многолетних мозолей пальцами и тянущей поясницей; головой, гудящей от монотонных повторений и отработок не получающихся мест, и почти заложенными ушами.
Чего-чего, а терпения и выдержки у юноши было не занимать, а рано или поздно такие жертвы давали плоды.
Выцарапанные, сотканные из крови и пота, но манящие своей сладостью, почти запретной и такой приторной, что будто бы пьянящей.
Действительно, ведь результаты после выматывающих каждодневных практик, мантровых повторений одного и того же для достижения граней несуществующего «совершенно» — всегда кажутся слаще, приятнее любых других достижений, полученных иной ценой, притягательнее, и с каждым последующим разом становясь все требовательнее и возвышенней. Чонгук был готов работать над собой, стараться все больше и больше, бороться с собой, своими промахами и ошибками, превосходя свой каждый предыдущий выход.
Чон тихо поднимается со своего места и, не слышно ступая, спускается к дверям, намереваясь уйти незамеченным до завершения концерта хена. До финального, самого обостренного и впечатляющего аккорда — считанные мгновения.
Юноша быстро выскальзывает в тихий коридор наружу, плотно затворяя за собой дверь, так и не обернувшись в последний раз на скрипача.
Который всё-таки заметил его, хоть и мельком.
Но теперь Тэхен со стопроцентной уверенностью мог сказать, кто находился здесь на протяжении всего этого времени только ради того, чтобы увидеть и услышать его исполнение. А он точно уверен, что это так.
Что только ради него Чонгук сидел в закромах, прослушивая всех остальных участников его возрастной категории и ожидая только его одного, одного Тэхена, который был почти в конце списка.
Что только ради него Чонгук прогуливает свои две сегодняшние пары и посещает только занятие в репетиционном зале со своим концертмейстером, потому что прослушивание и концерт уже не за горами, вообще-то.
Тэхен завершает свое выступление эффектным, громогласным итоговым аккордом, взяв его в унисон с Юнги за роялем. Ким держит смычок на весу еще несколько секунд, зажмурив глаза и тяжело дыша, а потом опускает скрипку и низко кланяется жюри, бормоча что-то под нос на подобие «у меня получилось» и «он опять был здесь».
По его лбу и вискам стекают капли испарины, к намокшей напряженной спине неприятно пристает белоснежная рубашка. Немудрено, что так происходит. Концерт Тэхена длится около пятнадцати минут, без значительных пауз и передышек, и, естественно, он устаёт и выдыхается, выходя из зала на ватных подрагивающих ногах.
Тело скованно, хотя этого нельзя было сказать еще пару минут назад, когда Тэхен вел последние, ведущие к завершению, переплетения из музыкальных опеваний и арпеджио, а тело «помогало» достичь ему желательной драматичности и законченности образа, выдавая всю его душевную энергию через физическую.
В коридоре витает живительная прохлада, освежая разгоряченное лицо и тело под тканью одежды. Сердце то заходится в быстром темпе, то успокаивается, после сошедшего на нет чувства волнения, сменившегося на предвкушение успеха и истомы в мышцах после спавшего напряжения.
Голова опустошена, с губ срываются редкие выдохи, скрипка со смычком опущены вниз и еле удерживаются обессиленными руками. Тэхен улыбается, легко и незаметно, и опускается на пуф у окна в холле перед дверьми в зал, когда из-за них выходит такой же вымученный, с чуть съехавшими на переносице очками и с нотной папкой в руках Мин Юнги, ободряюще улыбаясь и присаживаясь рядом.
— Мне уже поздравлять тебя с очередным триумфом? — Юнги гнет папку в руках и оглядывается по сторонам, словно ожидая кого-то, — не так ли? — он снова привлекает внимание Тэхена, мысли которого сейчас витали где-то, но точно не в стенах этого коридора.
— Юнги-хен, ты же знаешь, что я бы не справился без тебя, — тихо говорит Тэ после нескольких молчаливых секунд, — так что прекращай вечно приписывать мне то, что на самом деле принадлежит не мне. Да, я тружусь, я учусь, я стремлюсь к этим «высотам», — он, переложив смычок в левую ладонь и зажав его вместе с шейкой скрипки, неопределенно взмахивает правой рукой, скорее в насмешливом жесте, чем в указывающем на значительность «высот». — Которые, как позже оказывается, не очень-то и высоки, хотя у подножий, когда стоишь, задрав голову к облакам, все всегда кажется иначе. Но на вершину я карабкаюсь не один, и остаюсь стоять на ней в немом оцепенении тоже не один. Делай выводы, хен, — юноша поднимается с места, выдохнув и окинув сидящего напротив беглым взглядом, уже было собирается уходить, но голос пианиста, раздавшийся ему в спину, заставляет остаться и выслушать его.
— Тебя уже конкретно раздражает подобная фраза, да? — просто, на выдохе, говорит Юнги, откинувшись назад, к холодной крашеной стене, усмехается безмятежно, с раздражающим распаленного Тэхена спокойствием.
Он спрашивает у него такой незатейливый и лежащий на поверхности вопрос лишь для того, чтобы прояснить какие-то свои убеждения на его счет, не отвечая и никак не реагируя на сказанные скрипачом слова, но это определенно не говорит о том, что он не принял их в счет, что не услышал. — Потому что все уже не ожидают чего-то другого, да? Потому что «это же Ким Тэхен, вы что, он же наша гордость»? — вопросы сыплются из его уст и чуть ли не сшибают самого «Ким Тэхена» с ног.
Тэ наконец оборачивается и вскидывает настороженные, скрытые за голубым, глаза на сидящего Юнги, который спокойно продолжает говорить:
— Тебе кажется, что люди уже не ожидают иного исхода, верно? — повторяет он свой вопрос, немного перефразировав. — Покоряешь ты вершину, может быть, и со своими преподавателями, друзьями, семьей. А вот вниз, когда неожиданно оступишься или соскользнешь, полетишь в одиночестве, — изрекает Мин, поднявшись на ноги. — И не все окружающие знают или хотят знать о первом, но вот о втором помнят всегда, — он пробегается глазами по безмолвному лицу Тэхена и, не дождавшись ответа, уходит из холла в сторону лестницы на третий этаж.
А Тэхен молчит неспроста. Молча смотрит вслед Юнги и хмыкает, неспешно шагая в противоположную сторону. Он задумывался об этом, размышлял о том, а зачем ему все это, собственно, к чему все это может привести.
Почему он вообще пошел по этому пути и зачем окружил всеми этими людьми.
Сколько он еще сможет достичь и преодолеть.
И когда он всё-таки сорвется с крутого склона вниз головой.
Потому что так, как идет сейчас, продолжаться вечно не сможет. Слишком приторно для его маленькой музыкальной Вселенной, где он стремится ко всем мыслимым и немыслимым высотам.
Тэ идет к маленькому помещению где-то в глубине коридоров с их поворотами и закутками на втором этаже, где периодически встречаются какие-то люди, будь то конкурсанты из других учебных заведений или же студенты его консерватории с преподавателями. Он кланяется нескольким из своих знакомых сонбэ и сонсеннимов, отвечает дежурными натянутыми улыбками на «Уже сыграл? Прекрасно! Желаю удачи!», что сопровождалось оценивающим взглядом исподлобья, в котором чуть ли не плескались оттенки ненависти с общей неприязнью фоном, и неискренней полуулыбкой, мелькнувшей на губах лишь из-за типичного чувства деловитой холодности приличия в отношениях «ученик-учитель», что в какой-то степени обязывало соблюдать рамки навязанных обществом правил.
Тэхен хмурит брови, после чего между ними залегает едва видная складка, когда в очередной раз, обменявшись такими «любезностями», он расходится со встречными преподавателями на некоторое расстояние, мгновенно стирая с лица «милую» улыбку, и продолжает идти, параллельно нашаривая ключ в кармане брюк.
Сквозь широкие рамы просачиваются солнечные лучи, растекающиеся по полу, стенам и высоким белым потолкам рваными бликами. Тэ в очередной раз сворачивает и облегченно выдыхает, когда в небольшом коридоре не оказывается того множества людей. Слышны только отголоски чьей-то игры, чьих-то итоговых репетиций перед выходом, сливающиеся в единый, не особо ласкающий гул в ушах юноши. Он не чувствует себя абсолютно разбитым, но выйти на улицу, чтобы проветриться, отвлечься, собраться с мыслями и не встречаться с лишними незнакомцами в стенах консерватории, не помешало бы.
Сейчас юноша хочет только нескольких простых вещей, чтобы почувствовать себя лучше — снять линзы, чтобы они перестали раздражать глаза, смочить пересохшее горло прохладной водой и смыть наложенный макияж. Тэхен прибегал к последнему лишь для того, чтобы скрыть глубокие тени, залегшие под его глазами от недомоганий, и сероватый, почти болезненный оттенок кожи, будто бы от недостатка витаминов и солнечного света, а на деле — из-за постоянных нервотрепок и недосыпа, хотя, скорее всего, первые два фактора тоже сыграли роль.
Тэхен добредает до нужного места и видит, что у окна, прямо напротив нужной двери, опираясь на широкий бетонный подоконник, стоит стройная фигура Чон Чонгука — парень неторопливо листает что-то в телефоне и не обращает на Тэхена никакого внимания.
Тот самый Чон Чонгук, который так бестактно покинул зал всего за пару мгновений до завершения произведения.
— Почему ты здесь? — спокойно спрашивает Ким, придерживая скрипку и щелкая ключом в заедающей замочной скважине. Дверь распахивается перед ним после легкого толчка плечом. В кабинете прохладно и тускло, пахнет книгами, пылью, витающей в воздухе и, совсем немного и еле уловимо, канифолью. Юноша кладет инструмент на стол и начинает расстегивать пуговицы на манжетах рубашки.
Чонгук отрывается от телефона и поворачивается в сторону двери, прислонившись к подоконнику спиной и смотря через проем прямо на скрипача, который сейчас уже ослаблял натяжение смычка и, будто копируя позу Чона, стоял прямо напротив раскрытой двери и смотрел в глаза юноше, ожидая ответа на заданный вопрос.
Чонгук пытается не засматриваться на голубые глаза хена, которые маняще поблескивали под чуть прищуренными веками с пушистыми темными ресницами. Белая рубашка свободно сидит на теле Тэ, пара верхних расстегнутых пуговиц оголяет точеные контуры бледных ключиц. Чон мельком успевает рассмотреть чуть ниже ложбинки между ними подвеску на серебристой цепочке — маленький темный камушек, обрамленный в такое же серебро, чуть поблескивающее в изредка падающих солнечных отблесках. Тэхен сглатывает, и взгляд Чонгука машинально скользит вверх, к кадыку, минуя ворот чуть распахнутой рубашки и плавные изгибы шеи.
— Хотел поздравить, наверное, — Чон мнется, отводит глаза вниз, к рукам скрипача с открытыми запястьями в тонких браслетах, и ведет языком по нижней губе, не решаясь подойти ближе, и продолжает вести беседу из коридора, параллельно наблюдая за пальцами Тэ, ловко раскручивающими винт смычка. — Я слушал тебя, и это было действительно прекрасно. Желаю победы, — он мягко улыбается, легко пожимая плечами, и все-таки медленно ступает ближе, становясь у двери, облокотившись о косяк.
Тэхен смотрит на юношу напротив, не спуская глаз, и ухмыляется, когда видит его на пороге кабинета. Он знает, что Чон изучающе смотрел на него несколько минут назад, скользил своими черными искристыми глазами по открытой шее и ключицам, почти бесстыдно и неприкрыто.
Тэхен знает, и думает, что мальчишка в конец потерял какое-либо чувство неловкости при его присутствии, при их разговорах наедине, без кого-то еще поблизости, как это было еще меньше месяца назад.
Раньше юноша всячески пытался избежать общества Тэ, когда они оставались, к примеру, вдвоем в репетиционном зале после оконченного занятия оркестра, собирая пульты и выстраивая стулья в ровные ряды, до этого хаотично расставленные по всей площади зала.
Чонгук тогда блуждал на другом конце помещения, пододвигая к себе очередной разложенный пюпитр, вдумчиво ослабляя его черные винтики и заученно, как-то механически, складывая каркас. Тэхен исподлобья смотрел на спину юноши в свободной черной толстовке, который так старательно избегал его, даже не поглядывая в сторону Тэ и порой игнорируя мимолетом брошенные им реплики.
— Чонгук-и? — громко позвал Тэхен. — Помоги? Тяжело, — он умоляюще взглянул на него из-за составленных друг на друга лишних стульев, которые Тэ еле удерживал в руках. Ким знал и о физическом превосходстве Чона, и о его отзывчивой душе, скрытой за напускным безразличием к нему, поэтому счастливо выдохнул и благодарно улыбнулся своему помощнику, лицо которого теперь можно было рассмотреть чуть ближе и подробнее.
— Спасибо, — Тэхен нес оставшуюся часть и шел рядом с Чонгуком, раздумывая, как бы развести его на непринужденную беседу, пока тот опять не испарился у него из-под носа на противоположную сторону зала.
Чонгук лишь фыркнул и выдал тихое «не за что, хен», вселяя в Тэхена надежду на короткий, но хоть какой-то разговор, и заставляя его глаза загораться любопытством на уровне типа «Ого, так он и разговаривает! Интересно, а что он еще умеет?».
— И вообще, ты серьезно? — спрашивает Чон, когда они ставят стулья на положенное место в каморке. — Меня, видимо, уже обманывают собственные глаза, или я все-таки видел, как ты нес подобную кучу за пару минут до этого, — в голосе Чонгука сквозит недопонимание и намек на то, чтобы Тэхен объяснил свое поведение.
Тот мысленно корит себя за упущение в его маленьком плане, но параллельно тихо радуется где-то в глубине души, потому что Чонгук наблюдал за ним, когда сам Тэ не замечал.
— Я просто устал уже таскать их по всему залу, — притворно капризничает он, додумывая оправдание на ходу. — Вот и понадеялся на твое добродушие, Гук-и, — Тэхен треплет младшего по волосам, невесомо оглаживая нежную кожу за ухом и задевая аккуратное колечко серьги, пользуясь возможностью прикоснуться к нему, пока тот снова не ушел и не оттолкнул.
Пока они стоят вместе, рядом, ближе, чем за всю прошедшую репетицию. А Чонгук напротив такой рассеянный, уставший до такой степени, что не было сил уже сопротивляться чему-то, и, похоже, смущающийся от неловкого и быстрого поглаживания старшего.
— Не бросил бы ты своего хена, ведь так?
Чон и вправду смутился, мельком глянув на Тэ рядом с собой, открытого, улыбчивого, что хотелось подойти к нему близко-близко и уткнуться в изгиб бледной шеи, зажимая в отчаянном объятии.
Чтобы вдыхать тонкий аромат остаточного парфюма и запах самого Тэхена, пытаться перенять у него хоть частицу того тепла, которым он, казалось, был готов делиться с каждым встречным всего через один ненароком пущенный взгляд или брошенную вслед улыбку.
«Конечно, нет» — уверенно проскальзывает в голове и чуть не срывается с губ, когда Чон отметает лишнее из мыслей и все-таки глухо отвечает, опустив голову в попытке скрыть смущение:
— Дурак ты все-таки, Ви-хен, — юноша тыкает Тэхена в бок и смеется, когда получает в ответ такой же легкий тычок и вспыхивает, неожиданно чувствуя теплые ладони на плечах.
А у Тэ, похоже, крыша немного сползает, когда он слышит свой приглушенный псевдоним из его уст и нерешительно, совершенно необдуманно кладет свои руки младшему на плечи, оглаживает, чуть сжимая и отчаянно пытаясь сохранить контакт «глаза в глаза». Чонгук выдыхает обрывочно, обмякает, но глаз не отводит, не стесняясь краснеть прямо под взглядом старшего.
— Ну, может быть, и дурак, — задумчиво шепчет Тэхен, уже ставя руки на свою талию и отстраняясь от мнущегося Чона, который, воспользовавшись положением, все же отошел в сторону и вышел из тесного пространства служебного помещения. Тэ только посмотрел ему вслед и грустно усмехнулся, щелкнув выключателем в комнатке и захлопнув за собой дверь.
Они продолжали наводить порядок порознь, игнорируя все еще нависшую над ними напряженную тишину и пытаясь не цепляться взглядами друг за друга.
Тэхен старался не смотреть на четкий, будто обрисованный профиль юноши, прикрытый каштановой челкой лоб и обкусанные розоватые губы, по которым то и дело проходился кончик языка. Старался не вести глазами ниже, на плечи и спину, наверняка напряженную и уставшую от статичного сидячего положения на занятии.
Тэхен знал, как болела его поясница, потому что видел, как закрываются глаза и морщится лоб, как залегает складка между бровями, когда Чонгук делал легкие наклоны влево и вправо, чтобы хоть как-то размяться.
Он старался не думать о том, как проводит по его спине руками и пересчитывает позвонки мягкими поглаживаниями, забирается под край толстовки и оглаживает теплую, горящую кожу поясницы, пытаясь унять его напряжение и случайно не передать свое. Да потому что даже сейчас, когда Тэхен пытается не думать об этом, по позвоночнику сбегают мурашки, а щеки, он предчувствует это, скоро порозовеют, как у маленькой девочки.
Что же будет с Тэхеном, с его самообладанием, когда он начнет думать об этом?
А о том, когда юноша все-таки рискнет и плюнет на все барьеры между ними, хочет того Чон или нет, даже страшно представить.
А сам Чонгук избегал изящных бледных ладоней, запястий, окольцованных очередными тонкими браслетами и фенечками, длинных пальцев, на один из которых сегодня было надето кольцо с лазурным камнем.
Чонгук знал, что подушечки пальцев Тэхена — чуть жесткие, огрубевшие, особенно на указательном и среднем левой руки. Он знал, но у Тэ они всегда будут самыми нежными и предательски желанными, потому что прикосновения к ним для Чонгука — всегда «краденные», мимолетные, когда он передает ему коробочку с канифолью или легко сжимает ладонь в приветствии.
Чонгук знает, что играть на скрипке с кольцами, тем более с такими массивными, на фалангах — неприятно и неудобно.
И он знает, что Тэхен снимал свое и клал в задний карман черных брюк на время занятия.
Время катится к вечеру, лучи закатного солнца, красноватые, темно-оранжевые, проходят сквозь жалюзи на широких окнах и ложатся ровными полосами на пол и стены зала. На часах — около семи сорока часов вечера. Апрель подходит к концу, оставляя за собой шлейф из свежего, чуть прохладного, порой, ветра, позеленевших, оживших деревьев и теплых, даже почти безоблачных, дней с сиреневатыми сумерками на завершение.
— Чонгук? — зовет Тэхен, наконец отрываясь от окна и оборачиваясь на дверь. — О, ты еще не ушел, — юноша надевал на себя ветровку, когда его увидел Тэ, и обернулся на голос старшего, окинув того вопросительным взглядом.
— Ты домой? — Тэхен снимает с крючка свою куртку, кладя ее на стул рядом, и вытаскивает ключи из кармана. — Просто, я подумал… — он мечется, улыбаясь и смотря Чонгука, — мне по пути, может, пойдем вместе? Только…
На этих словах младший вспыхивает, выдыхает нервное «оу» и поднимает голову, сглатывая и прерывая недосказанную фразу своим чуть хриплым:
— Х-хен, подожди, — мечется, из-под опущенных ресниц скользит взглядом по покатым плечам в тонком свитере и совсем немного выглядывающим из-за ворота ключицам. Смущается, прикрывает глаза. Внутри нарастает злость на себя из-за всего того, что не должно было быть увидено Тэхеном — смущение, неловкость, стыдливые взгляды и выдохи.
Чонгук не должен был быть таким перед ним — таким уязвимым и юным.
— Черт, — на выдохе срывается у него с губ. — Ви, не надо, нет.
Ким смотрит на него непонимающе, кажется, что даже слегка разочарованно, бросает тихое «Хен, Чонгук-и, хен». Чону сейчас меньше всего хочется сталкиваться с ним взглядом и видеть в нем немую растерянность и невысказанные вопросы, ответы на которые юноша пока давать не готов.
Тэ ерошит светлые отросшие волосы на затылке и тянет челку чуть назад, но она снова ниспадает ему на лоб и глаза; кусает нижнюю губу, а Чонгук еще больше корит себя за неуместное любопытство.
— Я, пожалуй, пойду один, прости, — Чонгук звучит малоубедительно и слабо, говорит быстро и сбивчиво, спиной прислонившись к двери, — мне надо как можно быстрее добраться до общаги, уже поздно, а я еще хотел поучить…
Чон почти физически чувствовал, что вся та напускная холодность и «взрослость», в которую облачался младший при каком-либо контакте с Тэхеном, рушилась, рассыпалась в крошку, обнажая перед старшим ту его сторону, которую Чонгук тщательно утаивал, пытаясь перекрыть, чтобы вскоре избавиться навсегда.
Ту сторону, где скрывались все его слабости и промахи, несовершенства и комплексы, его «я больше не могу» и усталость от постоянной работы над своим мастерством и оттачиванием навыков.
Его неуверенность в себе.
Тэхен никогда не должен был бы знать обо всем этом, потому что он — не тот человек, перед которым Чону можно быть слабым.
— Чонгук-и, айщ, — нетерпеливо выдыхает Тэ, перебивая его, — я быстро, мне только ключи и партитуры отдать Джин-хену, — Тэхен подаётся вперёд, приблизившись к младшему на расстояние вытянутой руки.
— Хен, ты не понял, — Чонгук вжимается спиной в дверь и скользит по ней, отстраняясь дальше от старшего, которого в край озадачило поведение Чона. — Мне, наверное, все-таки уже пора.
Но Тэхен в следующую секунду мягко цепляет его за локоть, утягивая на себя. Чонгук от неожиданного действия юноши вздрагивает и упирается ошалевшими, испуганными глазами на губы напротив, которые шепчут ему прямо у кончика носа:
— Почему ты, черт возьми, вечно избегаешь меня? — горячее дыхание опаляет зардевшиеся щеки юноши, он облизывает пересохшие розовые губы и медлит с ответом. Тэхен следит за каждым его метанием, ловит рваные выдохи и не отпускает, только прижимая ближе. — Ищешь бессмысленные оправдания и увиливаешь от того, к чему рано или поздно все равно придется вернуться.
— Я не… — пытается оправдаться Чонгук, слабо упирается горячими ладонями старшему в грудь, комкая под пальцами ткань его свитера и ощущая тепло, оседающее где-то на самых кончиках пальцев. Он вдыхает еле исходящий от него запах парфюма и, видимо, понемногу теряет связь с происходящим.
Близость Тэхена, его взгляд, чуть скрытый под светлой челкой, но поблескивающий даже в тусклом свете коридора и окончательно потемневший из-за расширившихся донельзя зрачков.
Его бледные, длинные пальцы рук, сейчас покоившиеся на сгибе локтя младшего, его бархатистый, пробирающий голос, который только что звучал в считанных миллиметрах от кончика носа Чонгука — все это ломает запреты и предубеждения в упорядоченных планах младшего.
В планах, которые определенно точно не включали в себя врывающегося Тэхена с раскрытым списком всего вышеперечисленного на ладонях, которые в следующую секунду сгребли бы безвольное тело юноши в объятия, а с губ слетело бы «Ну приветики, сознание Чон Чонгука. У тебя есть последняя возможность попрощаться со своим обладателем».
— Не отрицай, — лукаво шепчет Тэ, поднимает одну руку и невесомо ведёт кончиком пальца по его подбородку, потом выше, к скуле, смотря так очарованно и хитро, что у Чона к щекам кровь приливает, а руки не слушаются и подрагивают чуть-чуть вместе с коленками, которые почти соприкасаются с коленями старшего.
Чонгук прикрывает глаза, хватает Тэхена за запястье, но не отводит в сторону, а будто бы ставит невидимые границы, за которые не стоит заходить, если Тэхен хочет оставить Чонгука в живых.
— Хен, зачем? — тянет он приглушенно, подрагивая в руках старшего. Тэхен лишь ведет подушечками пальцев чуть выше, не вырывая кисть из хватки младшего. Он мягко поглаживает там, куда может дотянуться, касается линии скулы и подбородка, смотрит младшему в глаза так пристально и неотрывно, словно пытаясь найти какие-то объяснения, хотя их, наверное, должен требовать Чонгук.
Тэ мажет взглядом по его губам, изогнутым в плавную линию и чуть приоткрытым, припухлым из-за частых покусываний, влажным и покрасневшим. Младший сбивчиво выдыхает и приглушенно коротко всхлипывает, чувствуя горячее томное дыхание на своем подбородке и губах, прикрывает глаза.
А у Тэхена в груди, кажется, что-то ухнуло и провалилось с негромким треском от одного только вида трепещущих черных ресниц юноши напротив.
— Действительно, Чонгук-и, зачем? — Тэ усмехается, воспользовавшись растерянностью смущенного Чонгука и аккуратно вытянув свое запястье из его ослабшей хватки, мгновенно перемещает ладонь с лица в густые волосы юноши, оттягивая у корней и путаясь в каштановых прядях. Вторая рука все еще удерживает младшего за локоть, не позволяя отдалиться, хотя, как бы этого не хотел Чон, все его попытки на уход были бы обречены на неудачу.
Тэхен склоняется к уху младшего, выдохнув облачко горячего воздуха, с каким-то издевательским удовольствием отметив, как нервно сглотнул юноша и нерешительно скользнул ладонями с груди на его плечи.
И Тэ, едва шевеля губами, тихо-тихо произносит:
— Зачем все так усложнять, когда исход понятен обоим?
Чонгук на мгновение замирает, собирая остатки здравомыслящего и не отданного под контроль тягучего голоса юноши, сдавливает плечи старшего и смотрит в опущенные, горящие каким-то полубезумным огоньком глаза напротив. Ненароком задерживается на замерших на полуслове розовых губах и мелькающем между ними кончике языка, который будто бы дразнит и провоцирует в младшем разрастающееся существо с жаром где-то в груди и с не по-доброму блестящими глазами.
Почти как у самого Ким Тэхена прямо перед ним.
Чонгуку уже почти мерещится, что оно нашептывает тихо, но настойчиво, чтобы юноша наконец отпустил все свои глупые убеждения и образовавшиеся без корректных оснований выводы. Чон мысленно совершает решения, разбивающие все, что он отстраивал в своих мыслях с того момента, когда начал узнавать Тэ ближе.
Когда наблюдал за яркой улыбкой на его лице после чьей-то простой шутки и невольно улыбался в ответ, хоть и сидел на другом конце репетиционного зала и не слышал предыдущего диалога.
Когда услышал дружелюбное «Привет, ты новенький? Чон Чонгук, ведь так?» бархатным басом за спиной, а шумы других голосов почему-то неожиданно стихли на нет в тот миг.
Тэхен, тот самый Тэхен, отвечающий сполна по всем негласным параметрам — мало того, что талантлив и трудолюбив до боли в натертых жестких мозолях на пальцах, которые уже никогда не затянутся и не станут привлекательными мягкими подушечками, коими были когда-то очень давно; так он еще и обаятельный, милый такой со своим личиком и этой самой родинкой прямо на кончике носа. А когда смотрит темно-карими, цвета самого горького шоколада, который так любит Чонгук, искренне так, тепло будто бы, а на деле — чертята скачут, так еще и за собой зовут.
И кажется, что земля из-под ног предательски уходит, не оставляя путей отступления, а толкая только вперед, прямо в самый центр этого бесовского театра, где за действием на сцене прямо посреди зала сидит и наблюдает Тэхен. И никаких тебе скрипок и спасительного аккомпанемента, потому что находишься в чужом сознании, а, значит, декорации и условия выставляешь уж точно не сам.
Похоже, что Чон не стал исключением и пал на растерзание этим самым бесам, которые где-то там, на глубине и только кажется, что до них далеко. Даже, наверное, не пал, а пришел самолично, с распростертыми объятиями и улыбкой, по которой будто бы читалось «да гори оно все синим пламенем, всем давно известно, что я — даже близко уже не я».
Чонгук, чувствуя проходящую дрожь на кончиках пальцев, сдавливает плечи юноши, вроде и решительно, а вроде как и неопытно, тянет чуть на себя и смотрит зачарованно в затуманенные глаза напротив. Он отчаянно пытается не раскраснеться, хотя и терять уже нечего, когда юноша смыкает ладони на затылке Тэ, машинально спутываясь с отросшими пшеничными волосами, вздымающейся грудью прижимаясь еще ближе. Чонгук вздрагивает из-за исходящего жара от чужих рук где-то на своей шее за воротником и рваных вдохов-выдохов.
Он теряет все окончательно, рушит все свои идеалы с приоритетами и комкает все списки, где еще давно черным по белому само по себе вывелось «Ким Тэхен», да Чонгуку, почему-то, было невдомек, да и читать между и по строчкам что-то внутри с громкими протестами отказывалось.
Хотя, какие там строки да списки, когда прямо сейчас и прямо перед юношей стоит вышеназванный, вжимает его в распахнутую дверь кабинета и смотрит, как удав на кролика, а Чонгука, по всей видимости, такой расклад устраивает.
Ничего не остается, как податься совсем чуть-чуть вперед и, мазнув кончиком своего носа поего, шепнуть в распахнутые пухлые губы напротив:
— Ви-хен, — Чонгук еле шевелит губами, смотрит прямо в глаза юноше и в который раз цепляется за ткань его свитера — похоже, чтобы иметь хоть какую-то опору под собой, хотя, если смотреть на Тэхена, то надеяться было нечего — у него самого ноги чуть подкашивались и подрагивали, как и у младшего, что выдавало их обоих с потрохами. — Да пусть идет оно все к чертям, — чуть ли не шипит Чон после нескольких неровных вдохов и выдохов, за которыми скрывалась маленькая борьба внутренних голосков внутри юноши, которые с каждой секундой заглушались за «если не сейчас, то уже никогда».
На губах Тэхена играла какая-то легкая хитрая полуулыбка все это время, но, когда через мгновение после сказанной фразы его накрыли губы младшего, с них чуть ли не срывается короткий гулкий стон, смешивающийся с прерывистым дыханием Чонгука на своей щеке.
Младший целует спешно, как-то по-юношески не совсем умело и мокро, давит на затылок старшего все больше, желая сократить расстояние между взбудораженными телами до предельного минимума.
Тэхен дышит, кажется, через раз от такого напора, от смешанного с отчаянием желанных поцелуев и срывает все тормоза, когда оказывается примятым между стеной напротив двери и Чонгуком. Тот каждый раз бегло оглядывает его лицо помутневшими от поволоки глазами, будто бы ища подтверждения или поддержки между очередными прерывистыми жадными поцелуями или неловкими влажными мазками губ о губы.
Голову уже давно ведет, и подумать не успеваешь, где, как и что оказывается опаленным горячим дыханием и невысказанными словами о том, что сейчас не имеет значения.
Тэ легко прихватывает чужую нижнюю губу, кусает несильно и снова отпускает, скользя языком и зализывая только что сделанную метку, ловя приглушенный вздох на своей коже. Он пытается задать хоть какой-то темп их неровным ласкам, кладет руки Чонгуку на горячие щеки, сдавленно стонет в распахнутые влажные губы и прерывисто дышит.
Но через несколько мгновений Тэхен всё-таки отстраняется от младшего, всматриваясь в его чуть рассеянные и взволнованные глаза, загоревшиеся от внезапного прилива новых, еще необузданных и таких незнакомых чувств друг к другу, но одновременно с едва видимым испугом и нерешительностью где-то на дне расширенных зрачков.
Тэхен чувствует горячие сухие ладони на своей шее, спускающиеся к чуть приоткрытым ключицам, в тот же миг поглаживающие их с каким-то нежным трепетом, необъяснимым ими обоими, но таким уместным, наверное.
— Чонгук-и, — басит Тэ глухо, прямо на ухо младшему, отчаянно вжимаясь в его грудь, а потом легко толкая разомлевшее тело чуть от себя, ловко удерживая одной рукой за затылок, а другой — за плечи, переворачивая и теперь уже сам удерживая у стены Чона. Тот тянется к нему, словно не хватает, словно все еще мало, мало, чертовски мало Тэхена рядом.
Его хочется обнимать, гладя по спине и ощупывая выступающие лопатки, целовать губы, мягкие и отзывчивые даже на такие неопытные ласки. Провести по носу, коснуться той самой родинки прямо на кончике, в который раз очертить скулы, а потом проложить повторную дорожку, но уже смазанными поцелуями со смущающей приставкой «недо -».
Потому что слишком много всего нужно успеть прочувствовать, изучить, запомнить, ухватить и навсегда оставить с собой, что не успеваешь сконцентрироваться на чем-то одном — все такое манящее, все то, что было заоблачно недоступным для Чонгука раньше.
Хочется всего и сразу, неважно, как, и неважно, какие мысли будут посещать голову после этого.
Главное то, что Тэхен сейчас перед ним абсолютно искренний с этим взбудораженным блеском в глазах. С покрасневшим щеками от перевозбуждения из-за новых ощущений и обкусанными самим же Чонгуком влажными губами, с которых соскальзывают обессиленные выдохи, переплетенные с короткими иступленными всхлипами, когда они снова спешно целуются.
У Тэ голова кругом идет от такого, сердце заходится почти бешено, и он подаётся снова, перехватывая инициативу у младшего, целуя по-своему — чуть более томно и целомудренно, захватывая поочередно то верхнюю, то нижнюю губу младшего, посасывая и проводя по ним своим языком, выбивая из Чона тихие полустоны, которые тонут между ними.
— Какой же ты, Тэхен-а, — лепечет Чонгук завороженно, осыпая его лицо совсем короткими мазками губ, чувствуя длинные пальцы юноши в своих волосах, которые плавно оттягивают и ерошат каштановую копну, — даже малейшего понятия не имеешь, хен, — последнее слово слетает как-то надрывно и обессиленно, потому что Тэхен наклоняется к его уху и сначала обводит кончиком носа серьгу, а потом уже губами спускается к мочке, через миг обхватывая ее мягко и невесомо отпуская, легко дуя на то место, где только что было разгоряченное прикосновение.
— А ты расскажи мне, — просит Тэхен, рассеянно покрывая его шею и, оттянув ворот, чуть выпирающие ключицы поцелуями. — Чтобы я продолжал быть таким, — «и чтобы ты продолжал сорвано шептать «хен», когда я к тебе прикасаюсь и целую твои податливые губы», — мысленно продолжает свою фразу Тэхен, пальцами плавно приподнимая ткань толстовки на пояснице младшего и оглаживая открывшееся место осторожно, пробуя на ощупь и будто бы спрашивая разрешения, но…
Не получая его.
Чонгук, пытаясь не захлебнуться непонятно чем — то ли своими вдруг обостренными ощущениями, то ли от «просьбы», слетевшей с губ старшего, и от желания исполнить ее. Может быть и от всего разом, потому что невозможно уже, но он вновь хватает старшего за запястья, одергивая даже резко как-то от своего тела, и, о Боже, каких ментальных усилий ему это стоило.
Чон смотрит на Тэ неожиданно ясно и осмысленно, будто бы вместе с горячими нерешительными касаниями где-то под одеждой в голову вспышкой пришло шокирующее осознание происходящего прямо сейчас.
Тэхен промаргивается, послушно убирает ладони с чужой кожи, которая так и плавилась, опаляя кончики его пальцев, и втягивает спертый, накаленный воздух, дымкой повисший между ними, вопрошающе заглядывая в глаза напротив. Он корит себя за свою же поспешность и думает, а не сболтнул ли он лишнего, не сказал ли того, что навязчиво крутилось в голове, норовя сорваться с языка и порушить все то, чего, по сути, еще и не было.
— Нет, нет, нет, — бормочет младший, вжимаясь в стену и этим самым отдаляясь от Тэ все дальше. Чонгук, не встречая никакого сопротивления, сдавливает его запястья, в последний раз чуть сильнее и чувствительней, и мимолетно сплетает их пальцы, прежде чем оттолкнуть от себя и отпустить, еще ощущая тепло на кончиках от соприкосновений с нежной чужой кожей.
Тэхен отрывается окончательно, прижимаясь спиной к распахнутой двери, и позволяет Чонгуку уйти. Тот смотрит ему в глаза напоследок и, поправив съехавшую ветровку и забрав чехол со скрипкой, быстро уходит по коридору, так и не объяснив растерянному Тэ причины и следствия своего поведения.
Тэхен остается один на один с пустым репетиционным залом, с заходящим за окном красным солнцем, со скрипкой, заботливо и аккуратно убранной в футляр, и с головой, полной мыслей, которые спутались, будто несколько клубков яркой пряжи, и не дают покоя юноше.
Тэ ставит руки на бока, с крошечной затаенной надеждой смотрит на поворот, за которым исчез Чонгук, а потом хмыкает, заходя обратно в кабинет и с силой хлопая дверью за собой.
Он понимает, что ничего уже не изменится и ждать — бессмысленно и как-то уж совсем глупо, будучи не подростком с бушующими гормонами, а вполне себе сформировавшимся юношей с устоявшимися принципами и трезвыми взглядами на некоторые жизненные, порой с припиской «взрослые», проблемы.
Хотя, если бы Тэхен был подростком, то жить было бы легче, ведь пока все твои необдуманные решения и эксцентричное поведение можно списать на нестабильно работающий гормональный фон, который вызывает и усиление чувств, и подбивает на разные поступки и спонтанные идеи, о последствиях которых думать как-то нет времени. Да и не хочется особо, вообще-то.
А вот взрослые-то, вроде как, свою «думалку» на плечах должны иметь, из которой и черпаются рациональные выходы из тех или иных проблем. Но что-то сейчас у Тэ в голове ничего толкового не вырисовывается.
Только притупленная, какая-то абсолютно нелепая обида и, наверное, чувство того, что его использовали.
Тэхен злится, прижимая пальцы к чуть пульсирующим вискам, но осознает, что все это — сплошная бессмыслица: всего эмоции и обрывочные наивные мысли о том, что «да как же так? Почему со мной так поступили, и почему я продолжаю думать об этом?».
Тэхен злится на уровне подсознания и собственной неприязни к себе. Злится из-за мерзкого скребущего чувства где-то на глубине груди, которое навязчиво шепчет о том, что все это было всего лишь порывом, что младший всего лишь пошел на поводу у своих желаний, за которые ему сейчас, вероятнее всего, стыдно и неловко.
Что Чонгук, наверное, всего лишь хотел удовлетворить свое юношеское любопытство.
А тут Ви-хен так кстати оказался рядом, такой открытый, сам начал все это безумие между ними со своими бестолковыми вопросами, пытаясь выяснить что-то и сделать глупые выводы. А на дне черных зрачков плескалось такое манящее и говорящее «Чонгук-и, неужели ты еще в чем-то сомневаешься, серьезно?».
Тэ просто знает, как правильно задавать вопросы, не раскрывая рта, и получать более емкие ответы, чем при разговорах, когда бездушная оболочка слов может перекрыть собой весь драгоценный смысл.
Тэхен встретился с Чонгуком через пару дней, даже не встретился, а случайно увидел его в конце холла, когда шел на пару по гармонии.
На плечах младшего лежали две аккуратные узкие ладошки, обнимающие легко и мягко. Низкая, миниатюрная девушка льнула к его широкой груди и улыбалась куда-то в шею, пока тот вел ладонью по ее спине и талии, целуя за ушком и путаясь пальцами другой руки в распущенных тёмных волосах, тихо рассказывая ей о чем-то. Девушка мило смеялась и вставала на носочки, обнимая юношу за шею, который все сильнее прижимал ее поясницей к бетонному подоконнику, спешно и легко целуя розовые губы в следующий момент. Перерыв продолжался, и Чонгук не мог заметить присутствие Тэхена в толпе снующих туда-сюда студентов.
А Тэхен и не хотел, чтобы его замечали, чтобы смотрели в глаза, параллельно лаская девчушку, совсем еще юную и влюбленную до искр на глубине карих глаз, будто бы взглядом одним говоря, что он — всего лишь маленькое опущение.
Неожиданный срыв и не повод жалеть.
Тэхен не должен думать об этом так, будто предали его.
Словно его парень целовал другого несколько дней назад, до сбитого дыхания и покрасневших губ, до дрожи в подрагивающих коленях и горячих ладоней на чужих пунцовых щеках. До искр на дне расширившихся зрачков, сверкающих прямо как у этой девчушки, но не настолько «живых» и пламенных, как у нее, а более сумасшедших и опьяненных.
Тэхен не должен испытывать чувство глупого стыда и неприязни, комком раскатывающейся на глубине груди, где-то рядом с подпитывающей ее совестью.
Тэхен ничего не должен Чонгуку.
Но губы Тэ неприятно жгло и щеки, похоже, розовели из-за коротких обрывков воспоминаний того вечера, которые непроизвольно всплывали в голове юноши, когда он шел мимо, гордо выпрямив спину и прижав тетради к груди, и где-то у сердца почему-то укололо.
И не только у Тэхена.
живительного губительного кислорода, насквозь пропитанного самим Ви-хеном.
— Я же чувствую, что ты знаешь, — Тэхен резко притягивает его прямо к себе, намотав несчастный галстук в один оборот на сжатый кулак и утыкая лицом в шею, шепча прямо на ухо. В голосе уже не сквозит напускная нежность и улыбка, сменившись на неприятную колкость и холодность, отдающуюся непроизвольными мурашками по позвоночнику. — Ты же у меня смышленый, так ведь, малыш? — секундное смягчение в интонациях облегчения не приносит, и Чонгук все еще ждет, пока хен сам доведет свою мысль до конца и ответит на свои же вопросы.
— Я не настолько младше тебя, хен, — умышленно выделяя последнее слово, цедит Чонгук, отдалившись от теплой кожи на шее старшего и уперевшись ладонями в его грудь, чувствуя, как мерно стучит его сердце где-то глубоко, — чтобы ты называл меня «малышом», — он комкает под пальцами белую ткань, резко сжимая ее и утягивая тело Тэ на себя.
От этого у Тэхена рябь перед глазами прошлась, а руки сами по себе оказались на шее, оттягивая воротник строгой белой рубашки и сжимая короткие мягкие волосы на чужом загривке.
— Переводишь тему, потому что давно все понял, а? — усмехаясь, глухо спрашивает Тэхен риторический, вообще-то, вопрос, прислоняясь своим лбом к чужому, облизнув губы и чуть не задев при этом чонгуковы.
У младшего глаза уже горят от одного вида такого хена перед ним, буквально в миллиметрах от непоправимого, а невысказанные слова неприятно обжигают кончик языка, намереваясь вырваться.
— Снова бежишь, — Тэхен откровенно язвит, растягивает покрасневшие губы в широкой улыбке, обнажая ряд белых ровных зубов, и ведёт языком от уголка до уголка, наблюдая, как неприкрыто смущается Чонгук, распахивая глаза и напряженно всматриваясь в его лицо. — Нравится? — издевается Тэ, продолжая смущать младшего и с потаенным удовольствием наслаждаться его незамедлительной реакцией. Он кончиками пальцев аккуратно начинает гладить его по скулам, спускаясь ниже и касаясь линии подбородка, будто бы выточенной на его чуть смуглом лице, а кожа горит, плавится, теплом оседая на подушечках.
— Ви-хен, — зовет Чонгук и смаргивает наваждение, подается навстречу чужим ласковым прикосновениям и отчаянно желает не натворить глупостей, если чуть шершавые пальцы старшего не спустятся к шее и кадыку, дергающемуся с каждым последующим глотком вязкой слюны. Тэхен вопрошающе смотрит на него, улыбается мягко, но все еще с очевидной издевкой в глазах, кладет теплые ладошки по обе стороны от лица младшего.
Он ждет, пока Чонгук продолжит свою фразу, но никак не ожидает, что через мгновение его схватят за грудки и в один шаг подтолкнут к закрытой крышке фортепиано, усаживая задницей и упираясь бедром между ног.
Чонгук может поклясться, что после такого у Тэ из глаз натурально посыпались искры. Его сильные пальцы больно сжались на чоновых плечах, цепляясь за темную ткань пиджака, приближая к своему лицу, но не допуская до запретного, лишь выдыхая облачко горячего воздуха прямо его приоткрытые губы с глухим «ох».
— Знал бы ты, как. Как давно и как сильно, — Чонгук прикусывает нижнюю губу, смотря Тэхену в глаза и теперь сжимая его талию, порываясь поднять край рубашки и провести ладонью вдоль позвоночника по гладкой бледной коже и мимо острых лопаток. Натянуть ткань до такой степени, чтобы раздался тихий треск по шву, но он не делает этого, сдерживая себя. — И бегал я от тебя не из-за того, что не чувствовал, а потому что «Ким Тэхен, да он же чертов заоблачный рубеж для тебя». Кто ты вообще для него такой. Незначительный и ненужный, — Чонгук ведет кончиком большого пальца по малиновой влажной губе старшего с еле ощутимым нажимом, поднимая за подбородок к себе и опустив руки с поясницы.
Тэхен вдруг приоткрывает рот навстречу и мягко обхватывает приставленный палец, языком обводя ногтевую пластину и шершавую кожу подушечки. Он всасывает его палец до первой фаланги, нахально продолжая наблюдать за младшим и держать руки на его плечах, не позволяя теперь ни приблизить, ни отдалить.
Чонгук вспыхивает, продолжая смотреть на погруженный палец и ощущать горячую влагу чужой слюны, отчаянно пытаясь не заменить его собственными губами.
Чтобы потом не сорваться и разложить старшего прямо здесь и прямо сейчас, бесцеремонно выцеловывая каждый фрагмент горящей кожи, открывающейся из-под мешающей свободной одежды под его дрожащими руками.
Другая рука юноши безвольно опустилась на исцарапанную деревянную крышку старого инструмента, а Тэхен, довольный реакцией, расслабляет рот и выпускает пальчик со смущающим хлюпаньем, невесомо чмокая его в самый кончик и облизывая губы. Он мягко отстраняет от себя младшего и сползает с фортепиано, толкнув Чона в грудь, держит за все те же лацканы пиджака, задом приближая его к столу, наступая спереди.
— Чонгук-и, а знаешь, что самое забавное в этой истории? — вкрадчиво спрашивает Тэхен опешившего скрипача, сменив позиции и теперь, обхватывая юношу за талию плотным кольцом, подсаживает его на столешницу, становясь меж раздвинутых стройных ног.
Чонгук сплетает пальцы на его затылке, тянется к его губам своими, желая наконец ощутить их вкус и плавящий жар, заставить старшего замолчать и отдаться моменту, но его грубо прервали, уловив мотив, и приставили длинный палец ко рту, произнося у самого носа:
— Нет, малыш, — Тэхен хмурит брови, вмиг посерьезнев, мягко отстраняя от себя. — В этой игре буду вести я, а сейчас мы разговариваем. Нетерпеливый, — он с притворным недовольством качает головой и цыкает, убрав палец и не встретив протеста с повторной попыткой поцеловать себя.
Чонгук нервно сглатывает и почему-то слушается, ловя повелительные интонации в бархатистом басу и отпечатывая их где-то на перифериях сознания, хотя может и просто притянуть хрупкого хена в крепком объятии и подмять под себя, пользуясь своим каким-никаким физическим превосходством.
Но нет, потому что они разговаривают.
— Я бы хотел продолжить, — Тэхен хитро улыбается, приблизившись обратно и продолжив провоцировать младшего. Он гладит его по пояснице, медленно спускаясь по бокам к крепким бедрам и с давлением их оглаживая, не поднимаясь выше к полам пиджака и кожаному ремню брюк под ними, хотя хочется уже до дрожи в пальцах, — если бы ты, о Боже, — выдыхает Тэхен резко и откидывает голову чуть назад, когда по его груди вверх скользят чужие ладони, кончиками пальцев останавливаясь на выпирающих ключицах.
А потом камушек на цепочке подхватывают чужие губы, почти не задевая самой кожи непосредственно, но чужое горячее дыхание опаляюще касается и без того разгоряченной шеи и ключиц.
— На украшения запрета не было, хен, — шепчет Чонгук, загадочно сверкая глазами из-под каштановой челки, отпуская подвеску обратно на свое место, между крыльями бледных ключиц, и ведет носом по линии челюсти старшего, вдыхая запах чего-то свежего и отдаленно напоминающего весенние цветы. — Если бы я… что, Ви-хен? — невинно переспрашивает Чон, хлопая ресницами и привлекая внимание Тэхена, чтобы тот все-таки закончил начатую фразу.
— Если бы ты — ох, черт бы тебя побрал, малыш — попался мне не здесь, а там, еще внизу, прямо у зала, когда я только вышел, — чуть ли не шипит Тэ, смотря прямо в заплывшие глаза младшего напротив, на мимолетные секунды переводя взгляд на искусанные алые губы, — и смотрел бы так же по-блядски горячо и вызывающе, как стоя на пороге, с каждым морганием снимая с меня предмет одежды… То клянусь, я, даже не постыдившись Юнги-хена, затащил бы тебя в ближайший темный закуток — поверь, я знаю много таких в нашей консерватории, а потом тебе еще было бы долго-долго стыдно, до покрасневших кончиков ушей, из-за собственных несдержанных стонов, Чонгук.
А мне нет.
Я бы зацеловал твои проклятые губы до красноты, оставил бы наливающийся фиолетовым засос на самом видном месте твоей длинной шеи, чтобы все видели, чей ты, малыш. Твои колени подкашивались бы только от одного моего касания, а от поцелуев пробирало бы до самых кончиков волос, и… я бы ушел.
Ушел, Чонгук, на следующий день познакомившись наконец с той прекрасной девочкой-виолончелисткой, которая уже слишком явно смотрит на меня во время занятий. Потрясающий расклад, не так ли?
— Тэхен, — сипит Чонгук, до этого внимательно (в меру своих способностей в сложившейся ситуации) вслушивающийся в каждое слово своего хена, изумленно распахивает глаза, узнав, наконец, хоть частицу того, что происходит в голове у старшего скрипача.
Постепенное осознание его слов хлестко ударяет по мозгам и вызывает много вопросов, один из которых, самый щекотливый и спорный, все-таки оказывается озвученным, прежде чем Чонгук успевает хорошенько обдумать всю его резонность:
— Ты ревнуешь, Ви-хен?
Тэ больше не смотрит ему в глаза, а его эмоции на лице смягчились, сменившись на отстраненность и нежность, с которой он теперь гладит юношу по лбу, откидывая спутанные прядки наверх. Он очерчивает чужие брови, а за ними — в который раз, — скулы, и немного дольше задерживается на зардевшихся яблочках щек, чтобы через мучительно тянущиеся секунды позже сомкнуть пальцы одной руки на подбородке и спросить, выделяя каждое слово и все же устанавливая неразрывный зрительный контакт:
— Сколько еще потребовалось бы моих выступлений, чтобы ты, в конце концов, понял это? — Тэхен, глубоко вдохнув накалившийся между ними воздух, прикрывает веки и, не дожидаясь ответа, касается чужих сомкнутых губ своими.
Сначала совсем невинным и мягким мазком, словно на пробу. Но потом, почувствовав напирающий юркий язык, неловко прошедший по его нижней губе, гортанно рычит и нескромно углубляет поцелуй, лишая его всей целомудренности и рамок приличия.
Чонгук всхлипывает и давит на чужие острые лопатки, раздвигая свои ноги еще шире и обещая себе поразмышлять на тему собственной распущенности перед этим невероятным-и-смущающим хеном чуть позже, но никак не сейчас, когда собственное сбитое дыхание мешается с тэхеновым, пьяня и сметая остатки рассудительности куда-то далеко и надолго. Руки старшего блуждают по вздымающейся груди, подцепляя большие черные пуговицы пиджака и пропуская их через петли, чтобы стянуть его с плеч вниз через мгновение и выпустить из-за пояса белую рубашку, безнадежно сминая в складки отглаженную ткань.
Чонгука выгибает напряженной дугой, когда пальцы с теми самыми жестковатыми мозолями на подушечках проходятся по ряду позвонков и пояснице, оглаживая и притягивая к себе, а припухлые губы перемещаются на шею, мокро выцеловывая сантиметр за сантиметром, спускаясь к вороту с затянутым на нем атласным галстуком. Чон сам тянется к воротнику своей рубашки, под немигающим тяжелым взглядом Тэхена дрожащими пальцами ослабляя узел галстука и со второй попытки расстегивая три верхние пуговички, чуть не оторвав самую первую с концами.
Он шумно вдыхает, запрокидывая голову, когда Тэхен сразу же жадно припадает к обнажившимся ключицам, зубами прикусывая тонкую кожу и оставляя свои отметины.
— Чонгук-и, — лепечет он, немного отстраняясь и обхватывая лицо младшего ладошками, бездумно пялясь на распухшие губы и влажный блеск в глазах, целуя в щеки, кончик носа и переносицу, переходя на лоб и параллельно глубоко вдыхая запах волос. Тэ обнимает за шею, утыкая себе в грудь, вздрагивая и сорвано дыша, когда каштановая макушка поднимается выше, а на ключицах чувствуются укоряющие поцелуи-укусы, переходящие на кадык. — А теперь попробуй уйти. Прямо сейчас. Навсегда, — прямо на ушко, тихо и четко цедит Тэхен, выжидая ответа и ощутив, как с губ младшего срывается короткий выдох.
— Не в этот раз, хен, — тихо говорит в ответ Чонгук, кладя руки на подрагивающие плечи старшего и усиленно фокусируясь на образе напротив.
У Тэхена на искусанных губах расцветает легкая улыбка, тонущая в очередном смазанном настойчивом поцелуе. В груди Чонгука что-то рассыпалось в песок, улетучилось и смешалось с ветром, оставляя после себя только сладкий, даже приторный осадок и тягучее тепло, растекающееся по всему телу вместе с электрическими разрядами от чужих исступленных ласк.
— Только тогда, когда ты действительно заставишь меня сгореть со стыда от собственных стонов, — сорванным шепотом в очередной нетерпеливый поцелуй желанных губ.
Чон Чонгук, наверное, до сих пор не может поверить, что тот самый Ким Тэхен, о котором были его недосягаемые грезы, сейчас целует его до мерцающих звезд перед глазами и собственнически сжимает его поясницу под безжалостно смятой рубашкой.
Но Ким Тэхен все еще целует, издавая несдержанные стоны, и льнет грудью теснее, позволяя младшему начать расстегивать поддающиеся пуговички на белоснежной рубашке.
А Чонгук, кажется, готов навсегда остаться в этой грезе.
Или же рядом с ней?..
***
Чонгук уже сейчас, стоя в дверном проёме крошечного кабинета и откровенно пялясь на своего хена, пытается избавиться от наваждения, волной окатившей его еще в зале, на том самом дальнем ряду, откуда он следил за каждым метанием, малейшим движением. Когда чувствовал каждую его эмоцию электрическим всплеском у себя в подсознании на самое громкое «форте», на крещендо возрастающее даже до «фортиссимо» в моменты особо эмоциональных кульминаций. Сейчас Тэхен перед ним уставший, вымученный, но с блестящими, сияющими мерцанием искр на глубине темными глазами и с усмешкой на обкусанных малиновых губах. И никакие самые трепетные и нежные девичьи взгляды, пущенные из-под длинных накрашенных ресниц, не могут сравниться с этим. Чонгук уверен в этом, как никто другой. Однажды убедившись, что если хоть раз пойти на поводу у горящих глаз и жарких прикосновений Тэхена, то потом выбраться обратно будет тяжело и невыносимо. Чонгуку все больше казалось, будто бы с каждой запретной лаской в вены пускали по маленькой, но жутко токсичной дозе от самого Ким Тэхена. Хотелось подойти к нему вплотную, обвить дрожащими руками изящную шею, приспустить широкий ворот белой рубашки еще ниже, обнажая острые очерченные ключицы. Хотелось припасть к ним губами, целуя разгоряченно, избавляясь от навязчивых желаний, которые преследовали юношу слишком долго, чтобы быть проигнорированными. Чонгук в очередной раз смаргивает пелену, застлавшую глаза, и фокусирует взгляд выше, смотря Тэхену точно в глаза и видя там насмешку. А потом чувствует горячую даже через плотный слой ткани ладошку на плече, сжимающую и скользящую чуть выше, к шее и кромке волос на затылке, задевая самыми кончиками отросшие прядки. Чонгук, кажется, уже только от этого нещадно краснеет. Будто бы и не было между ними никогда и ничего, будто бы он и не целовал его до звездочек перед глазами и не прижимал к стене, плавясь от исходящего жара тела и блуждающих по спине чужих рук. Тэхен подходит еще ближе к застывшему Чонгуку, не разрывая зрительного контакта, снова спускается к его плечу, обтянутому в темно-синюю ткань пиджака, словно смахивая невидимые пылинки. Он решается заговорить, понижая перед этим голос до запредельных уровней, и снося тем самым Чонгуку крышу чуть ли не под основание: — Могу я спросить у тебя кое-что? — тихо, прямо у лица младшего, с хитрым прищуром голубых — будь они прокляты, чертовы линзы! — глаз из-под спадающей мягкими волнами челки. И, не дожидаясь ответной реакции и согласия, говорит, наклоняясь ниже, к самому уху, щекоча теплым дыханием и неожиданно переведя руку на затылок, сжимая: — Тебе совсем уже не стыдно, Чонгук-и, да? Хотя краснеешь ты по-прежнему до безобразия мило и забавно. У младшего глаза распахиваются, с губ срывается судорожный выдох, а Тэхен все еще стоит близко-близко, что Чонгуку ничего не стоит до мелочей изучить его лицо, родинки и трещинки на полных губах, по которым, — о, Боги, — медленно и плавно проходится красноватый кончик языка. Тэхен явно забавляется от всего этого — играется, улыбается хитро на реакции младшего и щурит глаза, опускаясь ниже, смешивая их дыхания в одно. Тэхен — провокатор в чистом виде, искусный манипулятор, и ему ничего не стоит выбить Чонгука из привычной колеи одним своим затуманенным взглядом из-под ресниц, мазком языка по губе или рукой в волосах, в привычке уже неосознанно оттягивающей за корни светлые пряди. И Тэ прекрасно об этом знает. — Может, ты всё-таки ответишь, Чонгук-и? — хитро шепчет Тэ, чуть отстранившись и переместив руки на разгоряченные щеки младшего, мягко поглаживая и не решаясь провести кончиками по припухлой нижней губе. — Что же, черт возьми, ты крутишь за спинами других, малыш? — притворно-нежно говорит Тэхен, мимолетно проводя кончиком своего носа по его, вглядываясь прямо вглубь зрачков младшего. У Чонгука жар по груди растекается бурной волной, когда он слышит это глухое «малыш» из уст старшего. Он чувствует его совсем-совсем близко к себе, пытаясь не сорваться и утянуть Тэхена на себя в отчаянное объятие, будто бы заявляя всем, — и себе в первую очередь! — что Чонгук пленен, пленен чертовым Ким Тэхеном. Чертовой звездой прямиком с полуночного темно-синего неба, павшей к ногам смертных и озаряющей собой их существование, но готовой вспыхнуть столпом горящих искр в любой момент, словно и не было никогда. И Чонгук осознает, что готов вспыхнуть вместе с ним, погореть и исчезнуть в бесконечности незначительной пылью, но вместе, вместе с этим ребёнком далеких холодных звезд. Потому что иначе быть не может, потому что другой причины появления Тэхена, поистине совершенного в глазах младшего, в пределах краткой, мимолетной человеческой жизни Чонгук дать не может. — О ч-чем ты, Тэхен? — Чонгук сглатывает ком, нерешительно переспрашивая, скорее желая уточнить, убедиться в своих доводах, и мысленно старается собрать свои разрозненные мысли во что-то единое, чтобы ответить на предсказуемый вопрос. — Я твой хен, малыш, — напоминает Тэхен, ненавязчиво и хитро улыбается, в следующий миг отстраняясь от юноши на расстояние вытянутой руки. Он кладет ладонь на лацкан его пиджака, словно поправляя несуществующий залом, и ведет выше по груди, по полностью застегнутой планке рубашки к тугому узлу черного атласного галстука. — И ты действительно не понимаешь, о чем я, Чонгук-и? — Тэ вопросительно поднимает бровь, смотря прямо в глаза младшему, который вжался спиной в дверной косяк, весь напрягаясь под горячей рукой хена, которая все еще покоится на его галстуке, прямо у основания шеи, будто намереваясь сжать ее и перекрыть ток
