sink or swim

lana del rey - young and beautiful

Любимый винный свитер – неотъемлемый ренджуновский атрибут; как и ромашковый чай, и колкость от ткани на запястьях, и цветы шиповника в волосах. И удивительно низкий, хрипловатый голос – прокуренный, что странно, ведь сигарету ко рту Ренджун ни разу даже не подносил. И холодные улицы Гирина, и стылая зима, и тонкие корки льда на фонарных столбах и исцарапанном стекле автобусных остановок. Северный ветер. Кровь в уголках губ. – Я голоден, – он устало роняет голову Джемину на плечо. Побледневший и не свой. Хотя, черт возьми, он бледный всегда. И заранее виновато: – Прости. Джемин вздыхает, закатывает рукав своего серого свитера и протягивает Ренджуну руку – доверчиво, смело. И кожа оттенка первого апрельского цветения, и ее ужасающая чувствительность, и нежность (наверное, действительно нежность) – все внезапно кажется одним сплошным слабым местом. Джемин вздрагивает, когда ощущает под этой пленкой на горячем молоке две маленьких иголочки – не по-детски острые ренджуновы клыки протыкают кожу с ювелирной осторожностью и на прежнем месте – аккурат на полпути к содранному локтю. – Прости, – Ренджун повторяется, напившись вдоволь и уткнувшись лбом в сгиб чужого локтя. Он штампует мелкие шрамы один за другим, как будто шилом прокалывает. Джемин лжет, что ему не больно, что все в порядке, ведь они же друзья, но видится ему эфемерным ночным кошмаром, что однажды Ренджун выпьет его всего до последней капельки и даже не содрогнется от волнения и страха, закапывая его иссушенное юношеское тело на заднем дворе своего мрачного темного дома. А пока они смотрят мультики и едят карамельный попкорн. Точнее, ест только Джемин, а по мультикам пытается учить свой ненавистный китайский. Ренджун часто исправляет его, когда он пытается сказать что-то относительно адекватное, и в такие моменты Джемин задумывается невольно: а как же так вышло? Они вдвоем, настолько разные, встретились так случайно в совершенно чужой Джемину стране и стали самыми лучшими друзьями на свете; как же так, Ренджун ведь даже не человек и, наверное, вполне справедливо, что Джемин для него – лишь некое подобие жертвы, оболочки, под которой нет ничего, кроме живительной для всех вампиров алой жидкости. Наверное, Джемин давно смирился с тем, что каждая секунда рядом с Ренджуном умертвляет его. Ренджуну, кстати, пятнадцать всего. Он для Джемина – ребенок, которого можно потрепать по угольным волосам, потаскать за уши или бледные щеки и не бояться, что хоть какая-то частичка этой его темноты сможет передаться через тактильный контакт. Или воздушно-капельным, но это еще менее важно – скорее, просто смущает. – Джемин, – тихо шепчет Ренджун одной ночью, когда небо за пыльными окнами – спелая черника. – Ты меня боишься? Джемин пьет черный чай со льдом, смотрит в выключенный телевизор и самому себе – конечно, мысленно – кивает. Потом он переводит на Ренджуна внимательный взгляд, нечаянно трется щекой о его макушку и тяжело шумно вздыхает. Ренджун не дышит и вовсе. И его бледные губы на вкус, наверное, один лишь металл; и сотню раз пережеванные пересохшие цветы; и кислый сок из раздавленных острыми зубами одуванчиковых стеблей. – Не боюсь, – лжет Джемин, теперь уже глядя на свою измученную руку. – С чего ты взял? – Меня все боятся, – вздыхает Ренджун. Джемин рассматривает пятна от фломастеров на его руках – таких маленьких и детских, с вечно дрожащими тонкими пальчиками. А тут он как будто радугой перепачкался, или немного солнечного света на него пролилось густоватой медовой акварелью. Мимолетными колкими выстрелами боли напоминает о себе насквозь проколотая Ренджуном кожа; и Джемин снова думает, что да, конечно, его стоит бояться. – Вот ты чушь какую несешь, – цокает языком он. Ренджун поднимает на него вопросительный, полный немого сомнения взгляд. – Ты пока еще ребенок. – Однажды я вырасту, – фыркает Ренджун, – и после двадцати пяти стареть перестану. – А я, получается, постарел? – Джемин вскидывает брови. Конечно, в его неполные девятнадцать этого, быть может, совсем еще незаметно. Однако в последнее время он начал чувствовать себя значительно хуже – каким-то истощенным, что ли; это напоминает слишком раннее старение, когда рассветы с закатами (уже) путаешь, и все-все-все по обе стороны от предплечий становится таким монотонным и одинаковым. Ренджун улыбается, обнажая маленькие острые клыки. В его глазах будто звезды с чернилами размешаны. – У тебя кровь совсем молодая, – тихо отвечает он. – Свежая и сладкая, как карамель. – Не вдавайся в подробности, – хмурится Джемин, вновь обнажая место укуса на руке и внимательно всматриваясь в следы от клыков. – Ты ведь сам говорил, что тебе нельзя ко мне привыкать. У Джемина на коже карта звездного неба из родинок и маленьких шрамиков от разодранных комариных укусов. Типичные подростковые руки – несуразные, хилые, изувеченные. Ренджуновы укусы он сравнивает с поцелуями – нежными и трепетными, как первая любовь; чтобы не было так больно и страшно от осознания того, что Ренджун свою клятву давно нарушил и привык – привык, как привыкают к уюту и теплу люди, не знавшие горя и нищеты, как наркоманы, что, загнав иглу единожды, уже не в состоянии ее вытащить. Экстаз. Недетская радость. Ренджун узнает об этом всем слишком рано и, наверное, мешает в приторный ликер джеминову кровь, и лимон перед шотом текилы окунает в густой гранатовый сок. Он пользуется всем, до чего может добраться. И Джемин соглашается, потому что, ну, это же так легко – ерошить его мягкие волосы, таскать его за рукава плюшевых детских толстовок, смотреть с ним дурацкие фильмы и играть в настольные игры; каждый раз вздрагивать от контраста насыщенной разноцветной одежды с его мертвенно бледной кожей. Совсем не как у ребенка. Одно только приносит Джемину блаженный покой: винный свитер, ромашковый чай, цветы в волосах. Ему нравится, когда Ренджун сливается со стенами, тает и растворяется во мнимом уюте. Это приносит некое ощущение… защищенности, что ли? – Нельзя, – Ренджун шмыгает носом, обнимая колени руками. – Но я это не контролирую. Джемин усмехается, но усмешка эта выходит сухой и безжизненной. – И что теперь будет? – вопрос тонет в пыльной пустоте. Ренджун вдруг поворачивается к нему и, наверное, сверлит пристальным взглядом одинокую родинку на джеминовой щеке; он делает это, пока Джемин не смотрит на него в ответ точно так же – молча и насквозь. – Забавно, что ты вообще из другой страны, и встретились мы случайно… – он опускает взгляд. – Ну, тогда, в супермаркете. Ты еще спросил, где мои родители. – И ты посмеялся с моего плохого китайского, – фыркает Джемин, откидываясь на спинку дивана. Ренджун только кивает, как будто все еще так думает. – По-моему, я говорю на нем не хуже носителя. – Это сложно. Джемин чуть не говорит: «Не сложнее, чем быть влюбленным в вампира-подростка», но сдерживает себя. Он даже не знает, какой из этих двух фактов пугает его сильнее – то, что Ренджун вампир, или то, что он все-таки подросток. И еще есть третий. То, что Джемин вообще влюблен. Впервые в жизни. Вау, это так странно. Как будто на рассвете на улицу выбегать после бессонной ночи. Как будто первый раз выигрывать в лотерею, даже если каких-то несчастных сто вон. Как будто курить после того, как много месяцев пытался бросить. Как будто под майским ливнем гулять босиком и без зонта. Джемин не может выразить точно, но это все – как-то так. – Так, когда ты уезжаешь? – нарушает затянувшуюся тишину Ренджун. – Ну, мне нужно еще купить какие-то сувениры родным, потом собрать вещи, потом позвонить домой и предупредить о возвращении, потом расплатиться с арендодателем за квартиру, потом… – Поцелуй меня, – вдруг обрывает его Ренджун, дрожащими холодными пальцами цепляясь за воротник его колючего свитера. Джемин забывает дышать. – Что? – Ну, с другим вампиром я уже целовался, – смущенно начинает Ренджун, – и мне интересно, как это с человеком. – Почему со мной? – недоумевает Джемин, боясь заглянуть ему в глаза – глубокие, проникновенные и мертвые. – Ты единственный, кто согласится, – с важным видом сообщает Ренджун. – Откуда ты… И прежде, чем Джемин успевает договорить, Ренджун сам прижимается к его губам своими – тоненькими, почти детскими, розовато-бледными; удивительно сладкими (контраст с горечью от сигарет на джеминовых). Джемин не целовался очень давно, но все равно обнимает Ренджуна за талию аккуратно и бережно и позволяет себе ответить на поцелуй – неумело, спонтанно, возможно, слегка настойчиво, кое-как. Ренджун весь ледяной, а губы у него горячие и сладкие. И клыки при поцелуе немного мешают. – Прости, – в который раз извиняется он, случайно задев ими джеминову нижнюю губу. Он отстраняется и смотрит на Джемина с непроизвольной улыбкой и немым восторгом – беспричинным и детским. – С тобой лучше, чем с вампирами. И, немного помедлив, он добавляет: – Ты хотя бы живой. // После поцелуя они почти беспрерывно молчат еще два дня. Потом Джемин заезжает, чтобы попрощаться, и Ренджун снова в какой-то странной растянутой футболке и босой на пороге. В доме пахнет свежими блинчиками, а ладони у Ренджуна в муке. Джемину даже интересно, для кого он готовит это все. Потом выясняется – для него. Ренджун его не отпускает до последнего; не может не напоить своим ромашковым чаем, не скормить четыре с половиной блинчика, щедро помазанных смородиновым вареньем. Джемин наедается до отвала и даже не уверен, что сможет встать со стула, но Ренджун, похоже, этому рад – он смотрит на Джемина то радостно, то грустно, сидя напротив и мечтательно подпирая подбородок ладонью. Потом они целуются во второй раз, и после у обоих губы сладкие от варенья. На пороге Джемин берет в руку свой небольшой, но увесистый чемоданчик. – Пиши мне, – тихо просит Ренджун. Джемин кивает и уже хочет уйти, как вдруг: – Стой! Джемин оборачивается и замечает, что Ренджун поглядывает на его руку почти жалобно; и ничегошеньки не говорит. Чемоданчик падает на пол, Джемин закатывает рукав толстовки и протягивает руку. Ренджун пьет, как в последний раз. Как будто они больше уже никогда не увидятся. Джемина это пугает; у него темнеет в глазах. Кажется, что напоследок они так и не говорят друг другу самое главное. //

sufjan stevens - mystery of love

(одну маленькую вечность спустя.)

Весна в этой части города всегда стылая, прохладная. Как будто этот район отличается от всех остальных постоянным холодом, отделяется невидимым пунктиром вечной зимы. Джемин стоит на автобусной остановке и кутается в пальто, опираясь плечом на фонарный столб с бесчисленным количеством наполовину содранных объявлений. Кто-то ищет кота, кто-то продает велосипед, кто-то даже предлагает ритуальные услуги. Джемин усмехается. Его рука под мягкой и чуть шероховатой тканью оранжевого пальто перемотана тугим бинтом. Спустя столько лет он делает это скорее по наитию, а не потому что его руке может что-то навредить. Временами он разматывает бинт и смотрит на два аккуратных шрама, как на что-то, что было с ним всегда, появившись из ниоткуда еще вместе с ним, в день его рождения. Джемин достает телефон и ищет в списке диалогов Ренджуна. Связь они оборвали больше года назад, прекратив практически беспрерывные сообщения, звонки по скайпу и просто звонки. Это казалось невыносимым – быть так близко и так далеко одновременно. И Джемин даже не может сказать, кто сдался первым. Наверное, они сделали это вместе. Как будто умерли в один день. Разница только в том, что Ренджун умереть не может. Ему двадцать пять было позавчера. И Джемин не поздравил. А сейчас он открывает окно диалога, позволяет нервно искусанным губам искривиться в ностальгической улыбке и набирает сообщение; смотрит на него и стирает; набирает еще одно; снова смотрит и стирает. Это кажется невозможным, но в итоге Джемин отправляет лишь что-то спонтанное и, возможно, нелепое, похожее на искру: «Я в Гирине». Он нервно постукивает ногой по асфальту, дует губы, хмурится, волнуется страшно – буквально комок тяжести и боли в солнечном сплетении; и это все напоминает шутку и глупый неуместный розыгрыш судьбы, но. Но вдруг из-за тяжелых туч выходит солнце – да такое яркое, что Джемину приходится прикрыть глаза ладонью. Он и хочет спрятаться, и нет. Но точно хочет снять пальто и почти делает это, но мобильник в кармане вибрирует ударом тока – почти болезненным. «Ты идиот? Сейчас шесть утра». Джемин неволей усмехается и смотрит на часы. Да, действительно шесть. «У меня был ночной рейс». // Ренджун не то чтобы слишком вырос, но… ладно, он чертовски вырос. Джемин даже не узнает его поначалу и теряется, и замирает на пороге, и приоткрывает рот, и набирает воздуха, и понимает вдруг, что у него совсем-совсем нет слов. Невозможно сказать, что Ренджун бледнеет, потому что ему и некуда больше, но он, как бы странно это ни звучало, выглядит кошмарно больным. Взрослым, вытянувшимся (тощим, как палка) и больным. Он как будто вечность не спал и не питался нормально. Джемин хочет спросить, в порядке ли он – и это первое, что приходит ему в голову. Но Ренджун его опережает. – Ты проходи, – роняет он и доверчиво отворяет скрипящую дверь. Джемин в прихожей снимает пальто, спотыкается взглядом о прежние обои – нежно-кремовые, немного пожелтевшие (наверняка от сигаретного дыма), с золотистыми узорами цветов. Здесь даже пахнет как раньше – карамелью, вишней и немного мятой. Только Ренджун уже не носит тот свитер, который был у него в пятнадцать; вместо него – растянутую футболку со Мстителями, и это так очаровательно, что он собирает по крупицам и хранит в себе какую-то мнимую детскость и робость. Джемин влюбился в это однажды и сейчас, спустя десять лет он испытывает нечто похожее на дежавю. – Чай будешь? – Ренджун замирает в дверном проеме, ведущем на кухню. – Обними меня, – выдыхает Джемин, останавливаясь прямо перед ним. Ренджуна хватает только на слабую улыбку, и в следующее мгновение он заключает Джемина в некое подобие дружеских объятий – если точнее, объятий двух людей, которые делают вид, что никогда не целовались. И Джемин старательно прячет свой (даже сейчас) влюбленный взгляд; потому что это невыносимо, снова. Ренджун мнет ледяными ладонями его рубашку, дышит в его плечо и сквозь ткань щекочет кожу улыбкой, слегка задевая клыками. Джемин вздрагивает и переводит взгляд на свою руку – на то самое, тщательно перемотанное бинтом местечко. Островок спокойствия и некого подобия жизни для Ренджуна. Он отстраняется и тоже смотрит на джеминову руку. Они сталкиваются взглядами, и у Джемина в груди как будто маленький осколочек. И больно дышать. – Можно? – шепотом спрашивает Ренджун, осторожно обхватывая его руку двумя своими дрожащими (и все еще маленькими) ладошками. Джемин и сам дрожит, но кивает. Они так и замирают в дверном проеме, где резкий переход от полутьмы коридора до рассветного солнца на кухне, и Ренджун судорожно расстегивает пуговицы на рукаве джеминовой рубашки, закатывает сам рукав и замирает, видя туго замотанный бинт. Джемин затаивает дыхание, наблюдая за тем, как Ренджун расправляется с ним за считанные секунды и наконец добирается до (теперь уже) беззащитной кожи. – Погоди, – Джемин останавливает его в последний момент. Ренджун поднимает на его растерянный взгляд, – а как же солнце? Лучи только слегка касаются его спины и наверняка могут оставить ожоги аккурат вдоль выпирающих позвонков, но Ренджун не выглядит так, будто это его беспокоит. Но беспокоит Джемина. – До полудня оно еще не сильно жжется, – спокойно отвечает Ренджун. Но Джемин уже его не слушает. Он наобум, по наитию тащит его за собой в гостиную, где все окна спрятаны за плотными шторами, и только там может безболезненно выдохнуть. Он оборачивается; Ренджун облизывает влажные губы. Он взрослый – действительно взрослый и красивый настолько, что передать это кажется невозможным. Вот только он больше не выглядит живым, и Джемину от этого – колко. – Так можно я… – снова начинает Ренджун, и Джемин обрывает его кивком. Они садятся на диван, как будто перед каким-то важным ритуалом или (о, господи) первым сексом, но ничего пугающего не происходит, и близости между ними нет никакой, кроме, наверное, самой необходимой. И проявляется она в том, как Джемин (еще раз) закатывает рукав своей рубашки почти до плеча и доверчиво тянет руку вперед. Ренджун наклоняется, тычется в виднеющуюся синюю вену кончиком своего ледяного носа и медленно прокусывает там же, где кусал всегда. И у Джемина снова карта звездного неба на коже. – Я так ждал, – на выдохе шепчет Ренджун. – Эй, ты плачешь что ли? – Джемин кладет свободную руку ему на щеку и заставляет приподнять голову. У Ренджуна разводы прозрачных слез на уставшем и крайне измученном (отчего-то) лице. – Сумасшедший. Я, конечно, понимаю, что много времени прошло, но… – Все эти человеческие годы для вампира – один день, – усмехается Ренджун, тычась лбом в его плечо, – только если он не испытывает голода. Джемин не совсем понимает, что это значит, но боится спрашивать. Он как-то внезапно осознает, что они-то вдвоем уже совсем взрослые, Джемину вон и вовсе через пару лет за тридцатник перевалит; у него в Сеуле работа, друзья, даже девушка – красивая и, быть может, даже любимая. А Ренджун – здесь; и он бессмертен. Джемин не знает, как к этому относиться. Они все-таки доходят до кухни. Ренджун, босой, приподнимается на носочках, чтобы заглянуть в каждую подвесную тумбочку – как будто резко забыл, где у него находится чай. А Джемин – странно – помнит. – Третья слева, – с улыбкой подсказывает он. Ренджун замирает на несколько секунд, прежде чем, не оборачиваясь, сдвинуться в нужную сторону. Он, наверное, нервничает, и это понятно. Чайник вскипает, противно пищит; Ренджун достает два пакетика с жасминовым и две прозрачные кружки. Джемин наблюдает за ним таким – простым, домашним, родным – и не знает, что ему чувствовать. Но Ренджун вдруг оборачивается и хочет что-то сказать, но резко замирает с приоткрытым ртом, глядя куда угодно, но не Джемину в глаза. Тот не сразу понимает, что происходит, но потом уже видит: на звездной карте его кожи, на руке, среди пылающих звезд и комет, по этому безжизненному и густеющему космическому пространству плывут, постепенно растекаясь, две тоненькие струйки крови из оставленных Ренджуном ран. Почти Млечный Путь. Винно-алым испачкались джеминовы джинсы. – Прости, – Ренджун в который раз извиняется, сидя на корточках и бережно обматывая его раны бинтом, предварительно смыв кровь. Далось ему это с трудом – руки тряслись постоянно, и он едва ли не разбил бутылочку с перекисью. Джемин знает, что ему тяжело. – Больно? – Нет, – лжет Джемин, неотрывно глядя ему в макушку. // Вампиры спят странно, как мертвые. Хотя это же, наверное, синонимы. Джемин кутается в одеяло на полу (он намеренно отказался от большой удобной кровати) и не может спать, потому что вечно думает о том, как там Ренджун. Сможет ли он проснуться, если прямо сейчас Джемин начнет собирать свои вещи, чтобы уйти, и случайно с грохотом уронит что-нибудь на паркет? Ренджун приходит ближе к рассвету и садится рядом на полу. Джемин просыпается из-за того, что на него кто-то пристально смотрит. Сначала на него, а потом – на его руку, что беззащитно выглядывает из-под одеяла, оголенная и нежная. Ренджун одним жалобным взглядом спрашивает: «Можно?», – и Джемин кивает, приподнимаясь. Ренджун осторожно разматывает тугой бинт и делает все точно так же, как днем. Джемин тихо шипит, потому что уже становится больно – это ведь, все-таки, рана, и бередить ее снова и снова слишком долго нельзя. – Почему ты это делаешь? – осмеливается спросить Джемин, когда Ренджун оттирает губы от его крови и прячет виновато взгляд. – Чью кровь ты пил, пока я не приехал? Ренджун молчит, и Джемин находит это нехорошим знаком. – Ренджун? – Я… – хрипло выдыхает он. – Охотился. Джемина будто ледяной водой окатывает, и Ренджун спешит объяснить: – Но я никого не убил, клянусь, – выдыхает он, все еще не отпуская чужое запястье. У Джемина следы от клыков на руке просто огнем горят – но приятным, согревающим огнем; и это странно. – Я бы не смог. – А меня? – шепотом переспрашивает Джемин. – Если в следующий раз я откажу тебе, ты сможешь меня убить? Ренджун даже не медлит. – Нет, – он категорично качает головой. – Ты же мое детство. // Утром Джемин стоит на балконе и курит. Он, вообще-то, немного знает о том, как это все происходит у вампиров. Они с раннего детства одиноки, но могут без труда выжить, потому что уровень интеллекта у них на порядок выше, чем у людей. Все вампиры дружат между собой, могут свободно создавать семьи и даже жить в домах друг друга. Вот Ренджуну дом достался вовсе не от родителей, а от некоего опекуна, который подобрал его еще в том возрасте, когда только начинают резаться клыки, и научил всему, что знал сам. Каждый вампир проходит через это. И Ренджун тоже однажды станет чьим-то опекуном. Возможно, сравнение немного странное, но это, знаете ли, как буккроссинг. Ренджун – вольная птица, и у него нет никаких правил и запретов, он может даже начать убивать, если захочет. Правда, Джемин сомневается насчет одного-единственного пункта. Взаимоотношений вампиров и людей. Есть ли что-то общее у этих двух абсолютно разных миров? Могут ли вампир и человек оказаться родственными душами? Могут ли полюбить друг друга? – О чем думаешь? Джемин вздрагивает и случайно роняет сигарету вниз, на газон. Ренджун морщится от дыма и подходит ближе, останавливается рядом с ним и складывает свои бледные руки на перилах. Он постоянно смотрит на Джемина обеспокоенно, как будто тот может в один момент разломаться, расплавиться или раствориться. Как будто он неизлечимо болен. Джемина это слегка пугает, ведь с ним все в порядке. Ему не дает покоя только эта вечная недосказанность между ним и Ренджуном. Ренджун как будто постоянно решается. Решается, решается, решается… и никак не может решиться. Для вампира долгие годы как один день, правда? Что ж, Джемин был бы не против, если это действительно так, ведь у него и окончание университета, и бесконечные собеседования, и резюме, и временные подработки бариста, и занудный офис, и статьи, и отчеты, и сроки… И первая (?) влюбленность, и свидания, и нежность почти подростковых трепетных объятий, и переплетенные пальцы, и знакомство с родителями, и вот то красивое золотое кольцо на витрине ювелирного напротив работы. (Так Ренджун, выходит, все это время спал?) Джемин вздрагивает, потому что чувствует ледяное прикосновение чужих пальцев тыльной стороной своей ладони. Он смотрит на Ренджуна – Ренджун улыбается. И что-то (вновь) нерешительно замирает и тает эфемерными льдами в уголках его бледно-розовых губ. Он совсем юный. И он никогда не постареет. Так странно осознавать, что он всегда теперь будет… таким. – Ты мой, – роняет Ренджун почти шепотом, а после снова извиняется: – Прости, что я ничего не смог сделать. – Что это значит? – Джемин понимает, но делает вид, что это не так. – Я пытался отвыкнуть от тебя, но не смог, и это удивительно, потому что, как мне говорили, отвыкается очень быстро, – Ренджун шумно сглатывает и горько усмехается. – Я пробовал разную кровь, когда ты ушел, но ни одна даже отдаленно не напоминала твою. Тогда-то все и началось. Они смотрят на перемотанную бинтами джеминову руку одновременно. – И закончилось. Боль все еще приятная, теплая и даже в чем-то сладкая, как совсем свежая карамель. Джемин даже не знает, как эту боль объяснить. Боль настоящей любви? Весьма сомнительно. Он не будет верить до последнего, даже если Ренджун при нем зачахнет, как неухоженный цветок, и начнет умолять остаться, падая в ноги. Он не будет верить до последнего, даже если время сейчас вдруг отмотается назад, в тот день в супермаркете, когда Джемин первый раз в Китае. Повсюду пугающие надписи на чужом языке, и некоторые он понимает с трудом. Он теряется. Ренджун тощий, но рослый, с тонкими ногами-палками; стоит у витрины и выбирает свежую медовую дыню. На нем толстовка с Симпсонами и красные конверсы. Он напоминает Джемину потерянного ребенка ровно до тех пор, пока тот не понимает, что из них двоих потерянный ребенок – он сам. Джемин первый раз в Китае. У него в корзине йогурт, три пачки лапши, банка пива и сигареты. Он внезапно для самого себя понимает, что тоже хочет дыню. Поэтому он подходит к пока еще не знакомому мальчику, и они почти сталкиваются предплечьями. Ренджун тихо шмыгает носом и водит тоненьким пальчиком в воздухе, от ценника к ценнику. Прилавок пестрит ярким желтым; медовая акварель. Джемин смотрит на мальчика с интересом. – Мне пятнадцать и да, я один, – Ренджун резко поворачивается к нему. «Он что, мысли умеет читать?» – Ты красивый, – вырывается у Джемина прежде, чем он успевает подумать. «И заставлять произносить их вслух?» – Спасибо, – улыбка у Ренджуна получается почти смущенная. Так и начинается их дружба. Или не совсем дружба. Сейчас Ренджуну двадцать пять, он уже никогда не постареет, и улыбка у него все та же. Джемин точно знает одно: им нельзя быть вместе; ни при каких обстоятельствах. Но он позволяет Ренджуну с мнимой нежностью уткнуться лбом в свое плечо и замереть так посреди прохладной весны и пробирающих до костей ветров. Джемин серьезно клянется самому себе ударить Ренджуна, если тот еще хоть раз произнесет это тошнотворное: «Прости». – Я умру без тебя, – вместо этого шепчет Ренджун, и у Джемина от этого все внутри наизнанку выворачивается. – Я просто исчезну. Теперь джеминова очередь извиняться. – Прости, – шепчет он и целует Ренджуна в макушку. Начинается дождь. Ветер грубо срывает лепестки с вишневых деревьев. Ренджун пахнет вишней, карамельным попкорном и детством. И Джемин снова думает, что наверное, он останется. Так долго, как сможет.