Часть 1
3 мая 2018 г., 18:23
Питер Паркер не вылезает из постели третьи сутки подряд.
Он спит, и Стивен Стрэндж не без оснований полагает, что мальчишке снится что-то очень хорошее: уголки его губ чуть заметно подрагивают, и кажется, будто вокруг него, такого болезненно-бледного, исхудавшего, неожиданно маленького, на долю секунды появляется слабое свечение.
Свечение — это хорошо, думает Стрэндж и кивает собственным мыслям. Свечение означает возможность всё уладить.
Питер спит долго и крепко, но его организм не выдерживает такой пытки: тогда Питер просыпается и молча глядит в потолок, пока не заснёт снова. Он смиренно просматривает один за другим кадры какой-то сцены высокобюджетного боевика: там человек стреляет в другого человека, но тот, второй, напоминает Питеру одного друга, и мальчишка жмурится, надеясь, что бедолагой с дырой в груди окажется кто-то другой.
Плащ Левитации закрывает дверь в комнату мальчика, и Стивен Стрэндж смотрит на артефакт недоуменно.
У проснувшегося Питера во рту горький привкус, а в глазах бесконечная грусть — Стрэндж думает о еле трепещущихся крыльях пойманной бабочки. Он наблюдает за мальчишкой через щелку приоткрытой двери, ожидая, когда тот всё же вырвется из деревянной рамки и снова взлетит в небо, но Питеру не до полётов: если не удается заснуть сразу, в голову лезут воспоминания. Паркер переворачивается на живот и душит очередную волну рыданий в подушке.
Стрэнджу трудно мириться с собственной беспомощностью. Закатившей истерику тёте Мэй он устало повторяет, что у мальчика посттравматический шок, и похлопывает её по плечу в знак поддержки. Она изводит себя волнениями за племянника, и, по правде говоря, Стивену жаль её вдвойне. Он путается в медицинских терминах и диагнозах; выдумывает байку о бессознательном состоянии мальчика; о том, как он очнулся после двух дней комы и как ему требуется постоянный контроль врачей; утверждает, что заботливая тётушка будет только мешать и точно ничем не поможет. На самом же деле, Стивен пытается выиграть для малыша время на восстановление — он знает, Питеру просто нужно побыть одному.
Наедине со своими кошмарами.
В стенах несуществующей больницы, возле двери в палату, которая на самом деле ведёт в космическое никуда, Мэй испускает тяжелый вдох и оседает на удивительно прочную для иллюзии кушетку. Стрэндж усаживается рядом, обещает всё уладить и в ближайшее время вернуть ей «её дорогого мальчика».
Тётя Мэй не знает, что пришлось пережить Питеру.
На четвёртый день она становится тенью живого человека. Она перемещается по снежно-белым коридорам больницы, словно акула в аквариуме — тупо, бесцельно. Бьётся об окна и, глотая слёзы, дрожащим голосом спрашивает у появляющегося без расписания из ниоткуда Стрэнджа:
— Ну, как там мой малыш? С ним всё хорошо?
Стивен не знает, сколько ещё времени понадобится, чтобы свести тётю Мэй с ума. Но он считает — осталось немного.
Медленно, но верно сходит с ума и сам Стрэндж.
В порядке исключения Питер разговаривает с персонажами своих снов — он никого к себе не подпускает, однако, к счастью, систематично опустошает бутылку воды, стоящую на прикроватной тумбе. Значит, облегченно вздыхает Стрэндж, в мальчике есть желание жить, а это, для начала, уже что-то. Но кушать Питер пока отказывается. Просыпается, страдает от того, что не может заснуть, и упорно игнорирует оставленную у изголовья кровати еду. Стрэндж принципиально забывает о том, что в теории организму Паркера не требуется обычный человеческий рацион, и говорит Вонгу, что, по его подсчётам, с полным отсутствием пищи и сильнейшей эмоциональной перегрузкой малыш должен был проголодаться дня этак три назад.
Когда Стивен садится на край кровати и мягко кладет дрожащую руку на одеяло, Питер выдавливает убийственно-вежливый отказ, натягивает одеяло до самой головы и лежит так несколько часов к ряду.
На пятый день Питер Паркер уже не может уснуть.
Стрэндж наконец входит в его комнату без боязни спугнуть исцеляющий сон и открывает окно. У Питера кожа молочно-бледная и покрыта мурашками от сквозняка. Он осматривается так, словно только-только пришел в сознание, и он совсем не похож на того мальчишку, каким был раньше — бесконечно счастливым из-за любой мелочи.
Питер теперь как будто бы взрослый.
Не только постель — вся комната пахнет Питером. А Питер пахнет болью потерь, страхом и гарью истлевших за пять беспробудных дней детских надежд. Уговорить его хотя бы взглянуть на тарелку с хлопьями — как говорит тётя Мэй, это его любимые, — по-прежнему не удается, но Стрэндж не опускает руки.
Своё желание снова уснуть Питер объясняет тем, что в реальной жизни у этой сказки плохой конец — не то, что во сне. Он мнёт тонкими пальцами краешек пододеяльника и просит не звать тётю Мэй; слёзы текут у него по щекам, а Стрэндж придвигается ближе, чтобы укрыть мальчишку от всех невзгод в своих объятиях. В этот самый момент Паркер не выдерживает, и эмоции выплескиваются через край.
Питер на ощупь холодный, как сталь. И он рассказывает.
И рыдает у Стивена на руках.
Для Стрэнджа он — фарфоровая статуэтка, которую можно поставить на каминную полку, чтобы любоваться, но она оказывается слишком хрупкой и срывается вниз. Разлетается на крохотные осколки, упав с такой высоты, и теперь Стивен бережно подбирает каждый кривой кусочек, ловит каждую слезинку и надеется, что сможет всё уладить.
Стрэндж констатирует: у Питера Паркера для его возраста сердце слишком большое. «Ему тяжело переживать такие нагрузки», — говорит он тёте Мэй или Вонгу. А может даже самому Паркеру — Стивен уже и не помнит.
Прижимаясь к груди Стрэнджа и слушая беспокойное биение его сердца, Питер шепотом признается, что не хочет быть героем — никогда, не такой ценой. «Никто не хочет», — отвечает Стрэндж; не называет его насмешливо «букашкой», и перед глазами закономерно всплывает образ одного ухмыляющегося Героя, который, возможно, тоже не хотел, но всё же заплатил именно такую цену. Ради мальчишки.
Лучи июньского солнца лениво скользят по стенам комнаты, и, когда мальчик жадно надкусывает хрустящее яблоко, переполненный неземной нежностью Стивен Стрэндж выдыхает в макушку Питера обещание всё уладить.
