Когда ветер шепчет его имя

Середина июля. Ранним утром птичьи трели вместе с лучами солнца легко преодолевают преграду в виде незанавешенного окна, и их с Ленским тихую комнату заливает яркий свет. Онегин недовольно сопит и ворочается, пытаясь спрятать в подушках лицо от надоедливых лучей, все ещё находясь в состоянии лёгкой дремы. Владимир, как всегда, просыпается первым и будит Евгения нежным поцелуем. И как бы Онегин не не любил вставать с первыми лучами солнца, его более чем устраивал этот маленький летний ритуал. Они одеваются неспешно и, взявшись за руки, идут на веранду пить чай. Ленский — точь-в-точь ранняя пташка — щебечет о красоте природы по утрам и восхищенно поглядывает на Онегина, предвкушая сегодняшний завтрак. Онегин и сам был в нетерпении, но он чинно и медленно потчевал и, смеясь, смотрел на Ленского, чай которого был выпит уже давно, а сам он возмущался и бормотал нечто нечленораздельное. В конце концов, они взяли корзинку, заготовленную слугами по точным предписаниям, и отправились в лес, стараясь держаться в стороне от скоплений людей. Путь им предстоял неблизкий, и они шли, вдвоём держась за ручку плетеной корзинки, и болтали о пустячных вещах, и смотрели друг на друга с любовью, на которую вряд ли ещё способен человек. Дорога была пустынна, по обе стороны от неё в бесконечную даль, устланную лёгким туманом, простирались поля. Над головой то и дело пролетали трясогузки, соловьи пели, кой-где в траве проскакивала мышка, а в вышине парили коршуны. Луга, поля, леса, вся природа—дышали цветом, терпкой зрелостью и сладким юношеством. Так пахли травы, вечные спутники солнца, колыхаясь на лёгком ветерке, и Онегину казалось, будто они обращают к ним свой взор, и что-то неслышно им шепчут, будь то наставления или слова вечной любви. Евгений мог бесконечно любоваться цветами, качающими разноцветными головками, окруженные своими собратьями, или наблюдать, как Ленский рисует их своём альбоме, изредка наклоняясь, чтобы почувствовать их аромат. Онегин видел как распускались тугие бутоны, и как опадал последний увядший лепесток. Он смотрел, как природа умирает и возрождается, как вновь и вновь жизнь даёт им право благоухать, но смерть все равно берет своё. Но Евгений знал, чего не отнять у простых полевых цветов, не важно то ромашка иль пустырник, он не мог не видеть в них любовь. К солнцу, к земле, к воде, к росе, к осторожным пальцам, едва касавшимся их. О, как возвышенно любят цветы! Как они с каждым новым сезоном хранят преданность и нежность, и Онегин поражался их верной любви, и старался любить точно так же. Людям же, которые не могли разглядеть, проникнуться, Онегин сочувствовал, и в минуту таких размышлений, он крепче обычного жал Ленскому руку, и тот понимал и улыбался, и без лишних фраз прикасался своими губами к его. В лесу же, под пологом высоким и густым, трава ещё хранила росу. Пробиваясь сквозь россыпь ветвей, солнце бросало на лесной ковёр тень так, что он пестрел яркими клочками света. Они легко нашли своё излюбленное место, где деревья редели, и лес плавно перетекал в полянку, заросшую цветами. Полянка вновь заканчивалась лесом, и в этом замкнутом кругу решили расположиться любовники. Ленский расстилал одеяло, напевая под нос песню, а Онегин поставил корзину и начал выкладывать еду. —Ты так и не сказал мне, что ты взял,— вкрадчиво прошептал Владимир, усаживаясь на одеяло. —Ну конечно, не мог же я испортить сюрприз,— Онегин поиграл бровями и шумно вдохнул, когда Ленский извернулся и впился в него поцелуем, прикусывая нижнюю губу. Такой маневр был слишком неожиданным со стороны Владимира, и Онегин под его натиском упал на траву. Ленский беззлобно ухмыльнулся, а Евгений почувствовал, что сдерживать себя становится труднее. —Что же, посмотрю лучше сам, что ты нам положил, — начал Ленский, вытаскивая уложенную в корзину еду.—Яблоки, виноград, хлеб с маслом и сыром,— почти без интереса перечислял Владимир.—О, вино! — Ленский достал из корзины бутылку и поставил её на одеяло. —Белое вино,— с видом знатока поддразнил его Евгений, за что получил очередной укус, только теперь уже в мочку уха. Онегин ясно понимал, каким образом Ленский собирается играть с его желаниями, но сдаваться так просто не собирался. Евгений наконец поднялся с травы и поправил слегка растрепавшиеся волосы. "Ещё посмотрим, кто кого". Они ели, пили вино, и изредка Ленский, замечая красивый цветок, срывал его для гербария и бережно клал в корзину. *—Quelles fleurs merveilleuses. —Oui... —Elles sont aussi belles que tu es. —Mon cher... У Владимира был задумчивый взгляд. В одной руке он крутил цветочек незабудки, а второй держал кусочек яблока, заботливо нарезанный рукой служанки. **—Intéressant, мы одни, кто с яблоками пьёт вино? —Знать этого нам не дано,— продолжает Евгений. Получается рифма. Удивительно, но в речи Ленского (особенно, когда он задумчив) почти всегда присутствует определённый ритм. Эту особенность поэтов Онегин заметил уже давно, при обстоятельствах, обыкновенно несколько смущающих читателя. Когда они занимались любовью в первый раз, в томной темноте спальни Ленский шептал его имя с такой ритмичностью, с какой он не мог бы прочесть ни единое стихотворение мира, и Евгений был готов кончить лишь от этих слов. От порывистых вздохов, от того, с какой силой он сжимал его плечи, и какой страстью и доверием зажигались его глаза, расширяясь в приступе оргазма. Онегин вздохнул. От нахлынувших воспоминаний их первой совместной ночи в паху начало тянуть и в бриджах становилось невыносимо тесно. Опытный Ленский тут же заметил заминку в поведении любовника, и прильнул к нему, начав расстегивать пуговицы бридж. Вместо того, чтобы сконцентрироваться на непослушных пуговицах, Ленский смотрел Онегину прямо в глаза, и Евгению пришлось задержать дыхание, чтобы удержаться и не завалить Владимира прямо там. И все же, умелые пальцы Ленского легко справились с бриджами и освободили возбуждённый член Онегина. Евгений прикусил губу и откинул голову, лишь бы не видеть лицо Владимира, с жадностью облизывающего его плоть. Ленский заглатывал его член глубже и глубже, Онегин не сдерживал стоны, и его рука сама легла на затылок поэта, сжимая чёрные пряди и надавливая, призывая ни в коем случае не останавливаться. Когда язык Ленского скользнул по уздечке, Онегин понял, что больше не может это терпеть. Рывком сняв Ленского со своего члена, Онегин откинул его на другую сторону одеяла и навис над ним. Онегин наклонился и поцеловал его, долго, смакуя, пока его руки расстегивали его рубашку. У поцелуя был горьковатый привкус вина, и пока Евгений оглаживал контуры тела Владимира, тот часто дышал ему куда-то в шею, возбуждая ещё сильнее. Онегин прикусывал нежную кожу за ухом, пока его руки блуждали по телу Ленского, срывая с его губ глухие стоны. Он облизывал соски, спускаясь поцелуями к паху, приспустил штаны, обнажая член с истекающей смазкой головкой. Ленский протяжно застонал, когда Евгений вобрал в рот его естество и посасывал, стараясь растянуть минуты блаженства. Когда они были оба избавлены от одежды, Евгений закинул ноги Владимира себе за спину и вошёл в него. Уже не нужно было смазки или растягивания. Ленский давно сам насаживался на член Евгения, сам целовал его глубоко и страстно, сам его похотливо дразнил. Спустя два года отношений уже не осталось ничего от смущающегося восемнадцатилетнего мальчишки Ленского и угрюмого светского франта Онегина. Здесь, в этой глубинке, где воздух пахнет туманом, росой и чем-то определённо своим, русским, чего не передать словами, он научился любить и быть любимым. И когда Онегин переходит на бешеный темп, он смотрит, как теряются в густой траве растрепавшиеся кудри Ленского, как завороженно тот смотрит на него из-под полураскрытых век, как приоткрываются припухшие от поцелуев губы, судорожно хватая воздух. Когда он попадает по простате, Владимир громко стонет и изгибается в неописуемом наслаждении, а его ногти впиваются в спину Онегина. В голове Евгения сладкий туман, он не видит перед собою ничего, кроме лица Ленского, и он вновь целует его, лишь бы вновь почувствовать вкус его губ. Где-то вдали кукует кукушка. Слышен клич коршуна. Ленский простанывает имя Онегина, прижимаясь к нему в судороге оргазма, а он изливается в него и целует его в шею. Они правда стараются отдышаться, но не могут удержаться от смеха, и когда Онегин уже начинает кашлять, Владимир кладет свою голову ему на плечо и утыкается носом в шею. После этого они садятся поудобнее на одеяло и прохладный ветер обдувает их разгоряченные тела. Они обнаженные сидят посреди леса, совершенно того не стыдясь, а высоко в кронах деревьев перекликаются птицы. Жаркое июльское солнце греет их головы, а с ними и сердца, с их лиц не сходит улыбка, и они просто смотрят вдаль, упоенные красотою русской природы. И Онегин чувствует себя безмерно счастливым, глядя, как тонкие, любимые им пальцы Ленского срывают васильки, и слыша, как ветер нашептывает ему его имя.