Потерянное желание

Было около одиннадцати часов вечера, когда Юнги зашел в ванную комнату. Решение, на первый взгляд, было обыденным и непримечательным, но только не для Юнги. Он долго готовился к этому. Стоя в ванной перед небольшим зеркалом, он пригладил челку, закрывая ею глаза, и кивнул отражению.   Все уже давным - давно было готово, только постоянно что-то мешало довести дело до конца. Этот раз обещал быть не первым, но точно последним. Парень прикрыл глаза, вздохнул и опустился на холодное дно ванны. На секунду он засомневался в своем решении, но весь страх и неуверенность быстро испарились, оставляя желание действовать.    На раковине завибрировал телефон, и Юнги лениво потянулся к нему. На дисплее ярко светилась смска, оповещающая о том, что в магазине действует акция: при покупке двух товаров третий в подарок. Юнги никогда не интересовался подобным, поэтому, выйдя из сообщений, он открыл медиатеку и включил на полную громкость любимую песню. Как говорится: умирать, так с музыкой.    Мин взял в руку пачку с сильным снотворным и начал закидывать в рот, при этом с трудом пережевывая и кривясь от отвратительного вкуса. Через три минуты таблетки были съедены, и пути назад уже не осталось. Голова перестала соображать после полного расслабления, поэтому тело медленно съезжало вниз, пока не распласталось по жесткому дну ванной. Глаза давно закрылись, в ушах шумело, а желудок, кажется, горел синим пламенем. Юнги понимал, что он еще может подняться, но сил не хватало даже на то, чтобы пошевелить пальцем. Последний выдох, и пустота…

***

  По иронии судьбы, Юнги вытаскивают через тридцать четыре минуты после потери сознания. Разъяренные громкой музыкой соседи не могли достучаться в квартиру, поэтому вызвали полицию, которая спасла и доставила парня в больницу.   Юнги пришел в себя на следующий день в обед от неприятного покалывания в руке. Глаза сильно слезились, а горло болело до ужаса, желудок просился наружу. В палате, помимо его постели, стояла еще одна кровать. Она была аккуратно застелена, а рядом на тумбочке стояла ваза с небольшим голубым букетиком, наполняя палату приятным запахом полевых цветов.   Когда дверь открылась, меньше всего Юнги ожидал увидеть парня, въезжающего внутрь на коляске. На вид ему было не больше двадцати, еще совсем молодой, но, похоже, уже несчастный. Парень поднял глаза на Юнги и ярко улыбнулся, прищуривая темные глаза.   — Ты пришел в себя! Я так рад, что с тобой все хорошо, — парень подъехал к кровати Мина и взял его руку в свою. — Я надеюсь, мы с тобой подружимся, здесь лучше держаться друг за друга, во всяком случае, пока одного из нас отсюда не выпишут.    Юнги  не понимал, чего хотел от него этот брюнет и почему так крепко сжимал его руку в своей, смотря при этом так пристально, что становилось страшно.   — Чон Чонгук, лежу здесь уже четвертый месяц, приятно познакомиться, — Гук мягко освободил руку из захвата и подъехал к своей кровати, не спеша, опираясь на руки, ложась на нее.     — Мин Юнги, — севшим голосом представился Юн и уставился на Чона, увлеченно разглядывающего его.     — Как ты попал сюда, хен? — этот вопрос заставил Юнги задуматься, было неловко рассказывать кому-то, чем он занимается, оставаясь наедине, но и молчать было не правильно.     — Неудачная попытка суицида, не бери в голову, — Мин недовольно скорчил рожу и махнул левой рукой. За секунду лицо Чонгука изменилось: улыбка бесследно исчезла, забирая с собой искорки из его больших добрых глаз. Младший тяжело, почти беззвучно выдохнул и отвернулся лицом к стене, морщась от боли. От увиденного Юнги стало стыдно, вроде бы, что здесь такого — это его жизнь, и только он вправе распоряжаться ею, как хочет, но он смотрит на Чона, и ему становится не по себе, было как-то неприятно видеть осуждение и разочарование в глазах младшего. Юнги ощутил, как к щекам прилила краска, и он поспешно отвернулся в противоположную сторону, пытаясь спастись от воображаемого пронзительного взгляда Чонгука.     Прошло около получаса с момента их неудавшегося знакомства. Чонгук по прежнему сверлил взглядом стену, хмуря брови, Юнги, напротив, прикрыв глаза, усердно старался выкинуть чувство стыда из головы, поэтому даже не заметил, как Гук повернулся в его сторону и начал испепелять взглядом худую спину.    — Знаешь, хен, то, что ты сделал — это неправильно. Возможно, у тебя были на то причины, я не могу тебя осуждать, но, на мой взгляд, ничто не способно довести человека до желания смерти.   На мгновение Юнги выпал из реального мира, вспоминая, с чего вообще начались его попытки суицида. Неудачи на работе, ссоры с семьей, девушка, бросившая перед днем рождения — все уже не казалось таким ужасным как раньше, даже омерзительный скупой босс вызвал только чувство сожаления. Тем временем Чонгук сел в коляску и молча подъехал к Юнги. В его глазах больше не было обиды и разочарования, только сожаление. Создавалось ощущение, будто Гук все понимает, читает Юнги, как раскрытую книгу, написанную самым простым языком для маленьких детей, только учащихся читать. Стало как-то не по себе. Мин посмотрел на младшего и криво улыбнулся, непонятно почему. Осознание того, что он не помнит когда в последний раз улыбался, бьет по голове, заставляет опустить едва поднявшиеся уголки губ, но и этого мгновения хватает, чтобы Чонгук ярко улыбнулся своей немного детской, открытой улыбкой и ободряюще сжал ладонь Юнги.   — Я хочу быть рядом с тобой, хен, оберегать, чтобы ты не натворил глупостей, — Юнги сжал ладонь в ответ и попытался понять, что только что сказанная Гуком фраза значит, но сдался, как только увидел выезжающего младшего из комнаты: на первый взгляд такого сильного, но до ужаса одинокого.

***

   — О… мои родители умерли в той аварии, хен, поэтому я один, — Чонгук перебирал  голубые лепестки васильков и опустил взгляд. Его потерянный вид заставил Юнги прикусить губу и мысленно стукнуть себя по голове. Зачем он вообще решил спросить младшего о родителях? Возможно, ему просто надоело отвечать на вопросы Чона, а может, ему и вправду стало интересно прошлое Гука, но факт оставался фактом — он задел за живое. По обыкновению, Чонгук поднял взгляд и ярко улыбнулся  обеспокоенному и виноватому Юнги.   — Все в порядке, хен. Я почти забыл, мне не больно, не волнуйся, — но Мин видел, он все видел: и поджатые губы, и блестящие мутные глаза, и сжатые в замок руки. Не было похоже, что младший забыл и смирился, но, несмотря на это, он пытался побороть внутри себя это всепоглощающее чувство боли, переступить через него и жить дальше. Это заставило Юнги снова посмотреть на Чонгука, как на сильного человека, и невольно сравнить его и себя, осознать всю глупость и провальность своей затеи.

***

    — Хен, какое твое любимое время года? — этот вопрос застал Юнги врасплох. Вроде бы, что здесь такого, обыкновенный детский вопрос, какие обычно печатают в анкетах для друзей в личных дневниках младшеклассников, поэтому взрослых парней вроде Юнги он не может ввести в ступор. Оказалось, это не так. Раньше Юнги обязательно бы ответил, что его любимая пора года — это зима, потому что зимой труп на холоде медленнее разлагается, а значит, и время обнаружения его тела из-за неприятного запаха значительно увеличивается, что очень хорошо, ведь вряд ли его смогут найти. Но этот Юнги — больше не тот Юнги. За каких-то три недели его мысли абсолютно поменялись, а суицидальные наклонности сошли на нет. Возможно, это результат действия ежедневного приема таблеток и трехчасовых сеансов у психиатра, а может, это милое личико улыбающегося Чонгука и его позитивные мысли, направленные на обязательно светлое будущее. Юнги до последнего пытался поверить, что все это благодаря работе вездесущих врачей, только вот сердце, кажется, не обманешь.   — Хен? У тебя нет любимого времени года? — Чонгук тянет футболку Юнги, привлекая его внимание к себе.   — Неа, — Мин отрицательно качает головой и неосознанно начинает поглаживать большим пальцем запястье брюнета. За последние недели это действие стало таким привычным, будто Юнги всю жизнь держал Чона за руку, согреваясь его теплом.    — У меня тоже, я люблю все времена года. В каждом из них есть что-то прекрасное. — Чонгук улыбнулся и начал рассказывать о том, что ему нравится в лете и осени, а Юнги просто смотрел на младшего и расслаблялся, чувствуя тепло и умиротворение внутри.

***

   Яркая луна светила в окно палаты и не давала Юнги досмотреть сон до конца. Проснувшись от яркого света десять минут назад, Юнги никак не мог заснуть. Он то и дело поворачивался с бока на бок, переворачивал подушку и вертел одеяло как только можно, но сон не приходил. В конце концов, Мин уставился взглядом в потолок, периодически смотря в окно, пытаясь понять, который час.    Со стороны кровати Чонгука послышалась возня, а вскоре и сам парень сел на постель и начал смотреть на кровать Юнги. Через мгновение младший уже сидел в коляске, бесшумно подъезжая к постели Мина. Старший прикрыл глаза, ожидая действий брюнета. Гук наклонился над Юном и аккуратно убрал челку со лба, шумно выдыхая воздух через нос. Пальцы осторожно огладили щеку старшего и опустились на тяжело вздымающуюся грудь. Чонгук улыбнулся в темноту и тихо подавил смешок, прикрывая рот ладошкой.    —  Такой красивый, когда спит, — едва различимый шепот донесся до Юнги, заставив что-то внутри него всколыхнуться. Гук продолжал смотреть на старшего и нежно поглаживать бледную ладонь. Перед тем как уйти, он наклонился над спящим и невесомо коснулся теплыми губами лба Юна.   — Я люблю тебя, Юнги-я. — одна фраза и буря эмоций.    Чонгук уже давно заснул, мило сопя в подушку, а Юнги все продолжал думать над сказанной младшим фразой. Сердце по прежнему громко стучало, отдавая оглушающей пульсацией в висках до самого рассвета. Только под утро Юнги смог уснуть.

***

  Появившийся в обед врач никак не напряг Юнги, давно привыкшего к ежедневному осмотру и опросу, но вот новость, которую парень услышал, повергла его в шок. Через два дня Мина выписывают из больницы. С одной стороны — это прекрасно, можно наконец оказаться дома, на своей кровати, со своим компьютером и ужасно тарахтящим, но таким родным, даже можно сказать, домашним холодильником, но с другой стороны — Чонгук. Его маленький строящий из себя сильного и смелого мальчик останется совсем один. Только от одной мысли ему было ужасно больно, а когда он представлял плачущего Гука, сердце превращалось в маленький сгусток нервов и раненной птицей билось о грудную клетку.

***

  — Я знал, что этот день настанет, ты не мог всегда оставаться со мной, хен, так что не вини себе в этом. Пообещай мне только одно — никогда не совершай таких глупостей. Из-за них ты можешь потерять самое ценное в своей жизни и никогда больше не вернуть, — до ужаса серьезные глаза смотрели на Юнги, из-за чего по спине пробегали мурашки. Чонгук был решителен, как никогда, создавалось впечатление, будто ему совсем было не грустно отпускать Юнги, из-за чего старшему было даже немного обидно.     Уже утром Мин должен был вернуться к себе домой, навсегда забыв про Чонгука и его яркий взгляд, милую улыбку и удивительный характер. У него в запасе была только одна ночь. Этого было чертовски мало для того, чтобы сделать и сказать все, что накопилось за полтора месяца их совместного времяпрепровождения. На мгновение Чонгук замолчал и посмотрел на Юнги своим привычным родным взглядом. Грустные глаза и опустившиеся плечи, бледное лицо и потухший взгляд — не таким Мин хотел запомнить Чонгука.   Идея появилась внезапно, но прочно засела в голове, не давая мыслить о чем-либо еще. Юнги смотрел на младшего и понимал, что хочет сделать его счастливым. Единственным решением, которое он мог только придумать, было показать все, что он чувствует к брюнету сейчас.    Юнги придвинулся к Чонгуку и пальцем приподнял его лицо за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Не долго думая, он поддался вперед и прильнул к теплым губам Чонгука. Младший неуверенно приобнял Юнги за талию и потянул на себя, придвигая Мина ближе. Подрагивающие реснички и легкий румянец на щеках заставлял Юнги увереннее целовать Гука, покрывать все лицо легкими чмоками, каждый раз возвращаясь к мягким губам. Разомлевший Чонгук громко выдыхал через нос, иногда приоткрывая глаза и смотря на любимого хена. Отстранившись от Юнги, Чон положил ладошку на щеку старшего и провел большим пальцем по скуле, оглаживая нежную кожу.     — Я люблю тебя, хен.  Юнги расплылся в улыбке и, пересадив младшего к себе на бедра, поцеловал в лоб.    — Я знаю, Гук-и, — яркий блеск в глазах Чонгука порадовал Юна, а смущенное лицо умилило. Чонгук первым поцеловал Юнги, спустя мгновение углубив поцелуй. Тихий стон, слетевший с губ Гука, был усладой для Мина, он продолжал покрывать лицо брюнета легкими поцелуями, переходя на шею и ключицы, периодически прикусывая нежную кожу, оставляя фиолетовые и красные метки, радующие глаз.   Чонгук провел ладонями по острым лопаткам старшего, царапая их короткими ноготками, иногда сжимая футболку на спине из-за сильных укусов. Юнги отстранился от Чонгука и потянул черную футболку наверх, открывая худое тело младшего, приведшее Мина в восторг. Гук неловко опустил голову и в отместку стянул толстовку Юна, отбросив на пол. Бледное тело Юнги слилось с цветом стен в палате, а приглушенный свет от одной единственной лампочки заострил линии ключиц и плеч, сделав их более острыми и хрупкими.    Чонгук медленно провел по ключицам ладонью и посмотрел на Юнги. Старший вздрогнул, но прижался к Гуку, чувствуя исходящее от него тепло. Вечер уже давно перешел в ночь, до рассвета оставалось не больше пяти часов, но никто и не думал засыпать, каждый хотел продлить этот момент как можно дольше.     Глаза Юнги в темноте казались темнее обычного, создавая вокруг него мистическую ауру, которая безумно притягивала Чонгука. В какой-то момент Мин решил зайти дальше, чем предполагал изначально, ведь противиться брюнету было невозможно. Холодные ладони легли на низ живота, но теплые пальцы, появившиеся поверх рук Юнги, заставили поднять голову вверх. Чонгук смотрел с досадой и грустью.     — Я не смогу, Юнги-я, — и ободряющие поглаживания по талии от старшего.    — Ничего страшного, это не главное. Важно то, что мы вместе и любим друг друга. Глаза Чонгука моментально загорелись от признания, которое заставило его притянуть Юна ближе и поцеловать в губы. Холодные руки блуждали по телу брюнета, остужая разгоряченное тело, заставляя дрожать от контраста температур, но продолжать плавиться в объятиях старшего.     — Я люблю тебя, Гук-и.     Фраза слетела с губ Юнги внезапно, но ощутимая легкость в душе после сказанного заставила расслабиться. Создавалось впечатление, будто эти слова давно должны были быть сказаны, просто все время что-то мешало выйти им наружу, пробить проход из темного уголка миновой души и осветить сердце Чонгука взаимностью.  

***

   Юнги проснулся с первыми лучами солнца. Ощущение тепла нравилось давно отвыкшему от ласки телу, заставляя желать остаться рядом с его источником, но разум твердил поскорее убираться из палаты, пока Чонгук не проснулся, чтобы не рушить такую хрупкую, детскую надежду на лучшее.     Юнги тихо вылез из объятий младшего и начал собирать свои вещи. Куртка и ключи в кармане — вот и все сбережения Мина. Выйдя из палаты, он медленно побрел к регистратуре, где за стойкой сидела пожилая женщина в белом халате. Она окинула Юнги уставшим взглядом и, ни о чем не расспрашивая, протянула бланк для заполнения и ручку. Через три минуты внизу листа красовалась подпись Мина, а на ней синяя печать, оставленная медсестрой.     Уже отходя от регистратуры, Юнги вернулся и попросил листок и ручку. Женщина понимающе хмыкнула и протянула половинку листа. Быстро написав пару строчек, Мин поблагодарил медсестру и подошел ко входу в недавно его палату. Дверь беззвучно отворилась, впуская бывшего хозяина внутрь, а после снова также беззвучно открылась и закрылась, для Мина уже навсегда.

***

   «Я обещаю прийти  за тобой,     когда последние птицы вернутся домой.»      

***

    Солнце ярко светило в окно больничной палаты, радуя сидящего в коляске парня. На его бледном лице играли солнечные зайчики, заставляя брюнета морщить нос от слепящего света. Сидеть у окна до обеда уже вошло в привычку. На протяжении двух последних месяцев Чонгук встречал рассвет один, каждый день ожидая, что сегодня за ним придут. Но он по-прежнему сидел и смотрел в злосчастное окно, за которым уже давно распустились цветы, а птицы которую неделю подряд пели, соревнуясь между собой. Дверь палаты привычно открылась и Чонгук повернулся к врачу. Но в дверном проеме кроме врача стоял тот, кого Гук ждал уже четыре месяца. Глаза перестали что-либо видеть из-за застилающей их пелены слез, а сердце забилось где-то в горле, грозясь задушить хозяина.    Юнги прикрыл дверь за вышедшим врачом и подошел к Чонгуку, присаживаясь рядом с ним на колени. Младший продолжал беззвучно ронять капли слез, а его ладонь запуталась в белоснежных волосах Мина, заставивших напрячь из-за яркого цвета раздраженные от слез глаза. Юнги обнял руками ноги Чонгука и поднял голову наверх.     — Я вернулся за тобой, как и обещал.     — Я знал, что ты меня не бросишь.         Юн посмотрел на улыбающегося Гука и сам невольно ответил приподнятыми уголками губ и глазами-щелочками. Поднявшись с колен, он отряхнул штаны и, протянув Чонгуку руку, переплел пальцы.            — Тогда… пойдем домой.