Скованные

      От его плаща пахнет гарью и мокрой шерстью. («О-щу-ще-ни-я», – он мысленно повторяет это слово и вдыхает полной грудью: запах гари ему совсем не нравится – во время работы даже и не успеваешь осознать этого; запах мокрой шерсти нравится еще меньше – щенок тычется в ладонь влажным носом, и он торопится укрыть его своим плащом – только бы не скулил.)       «Тише, мальчик», – повторяет клерик, глядя на щенка, сидящего в открытом багажнике, и улыбается (сердце колотится – непередаваемое чувство). Клерик оборачивается – никого. В Пустошь никто не стремится, пока нет вызова, – клерик знает, он в безопасности. Щенок высовывает морду из-под черного плаща, и клерик, опускаясь на корточки для удобства, тянет к нему ладонь снова.       «Искусство способно воздействовать на сознание человека, способно вызывать чувства. Знаете ли вы случаи в истории, когда люди шли на преступление ради искусства? Бесчисленные кражи бриллиантов, картин, книги, побуждавшие убивать, – все это оказывало влияние. Точно так же, как и искусство, на сознание человека оказывали воздействие и домашние животные: древние египтяне пали, защищая котов, которых они приравнивали к Богу», – Дубин мысленно повторяет слова профессора, глядя на щенка, вылизывающего пальцы. Язык мокрый, не слишком приятный – щенок виляет хвостом, поднимая ткань плаща, – и клерик задается вопросом, какой пес породы. Он видел книгу о собаках – украдкой. Но не мог вспомнить, как называется порода с бурой и черной шерстью. И куда его теперь девать – черт знает. Разумно – пристрелить, как и всю остальную псарню (выстрелы, скулеж – Дубин закрывает глаза свободной ладонью, поднимает очки – пальцы дрожат – рука автоматически под пиджак – сжать пистолет с прозиумом – разжать).       Эмоции – восхитительны. Колотящееся сердце (напарник смотрит на него с подозрением: «Все хорошо, Дим?»), ощущения от прикосновений (холодный пистолет – обжигающий, кожаная обивка руля – интересная, шерсть щенка – мягкая, ее хочется гладить все больше), запахи (их такое многообразие), звуки (часы, оказывается, донельзя противно пикают каждые двенадцать часов, напоминая о приеме лекарства, а голос у напарника – приятный). Они не знают, но узнают. Обязательно узнают, как и всегда. Но это того стоит.       Клерик хочет рассказать. Клерик хочет поделиться – нельзя. Он – клерик Грамматона второго класса. Его дело – уничтожать, предотвращать, не оставлять следа. Чувствовать – дело преступников. И выходит крайне интересно: клерик второго класса – преступник. Эмоциональный преступник.       Дубин вздыхает. Щенок устраивается в его плаще и прячет голову в рукав. Что с ним делать, он все еще не знает. Можно прятать у себя дома, но щенок требует внимания, за щенком нужен уход, щенка слышно – стены тонкие.       Дубин встает на ноги и слышит: ботинки шаркают по гальке, а затем раздается щелчок.       – Собака в багажнике не для пропитания. Я прав, – у Грома голос всегда ровный, без каких-либо интонаций, но без сомнений приятный. Дубин не оборачивается. Только руки поднимает. – Для чего.       В речи клериков сразу несколько особенностей: скудность определений, вопросы, звучащие как утверждение, и бедный словарный запас, лишенный слов вроде «доброты» и «грусти». Клерикам не бывает грустно, ровно как и не бывает радостно.       Дубин опускает взгляд на щенка, – высовывает морду из-под плаща и склоняет голову то в один бок, то в другой. Дубин не сдерживается – улыбается. Улыбка ему все еще дается с трудом, но он собирается привыкнуть.       – Я не знаю, – ответ честный (ведь клерики должны знать, что у других в голове). – Я не знаю, Игорь.       – Ты сказал, застрелишь сам. У тебя кончились патроны, – Дубин оборачивается. Пистолет направлен на него. Опускает взгляд. Палец не на спусковом крючке. Не более чем формальность. – Можешь взять мой.       Дубин смотрит на пистолет, мотает головой, поворачиваясь лицом и отступая, пока не опускается на край багажника. Щенок сразу же тычется носом в его ногу и пытается забраться на колени.       «Я – клерик, ты – клерик, мы – клерики», – Дубин повторяет одними губами, глядя на дуло пистолета, направленное к его голове. «Приказ – уничтожать эмоциональных преступников без суда и следствия – на месте», – Дубин смотрит на дуло и чувствует («Чув-ству-ю», – повторяет мысленно, – сердце колотится, пока пальцы сжимают лапу щенка).       Гром опускает пистолет. Его выдох медленный и тяжелый.       – Ты знаешь, что я должен сделать. Как давно, – интонация едва вопросительная – почти эмоция. Дубин не выдерживает – и улыбается.       Дубин смотрит на него – Гром ведь все знает. Гром всегда все знает. Гром лучший: лучший напарник, лучший наставник, лучший клерик. Гром интуит – интуит не пропустит мимо себя преступника. Особенно того, который всегда находится рядом с ним. Остается только один простой, донельзя очевидный вопрос – чего он ждет.       – Седьмой прием был час назад. Мне некуда бежать, ты это знаешь. Я даже не представляю, где Подполье. А прятаться долго не смогу, – щенок лезет головой под ладонь, и Дубин проводит ей между ушей, по шее – до хвоста, мечущегося туда-сюда. Шерсть мягкая, пусть и все еще мокрая. Дубин вдыхает полной грудью – гарь, застывшая на плаще, улавливается с трудом. Запах мокрой шерсти, запах земли после дождя, запах свежести – ярче.       – Ты ведь понимаешь, что они узнают. Если я узнал, то они тем более.       А глаза-то у Грома красивые. Не то голубой, не то зеленый цвет. Да и сам Гром красивый. (Дубин напрягает память, пытаясь вспомнить, видел ли хоть раз в жизни описание слова «красота»: как ее определять? Что нужно чувствовать, чтобы понять, что это – красиво? Если ему тепло в груди от взгляда на Грома – Гром красивый?)       Дубину приходится щуриться – зрение портится в последнее время все быстрее. Дубин пробовал связать это явление с прерыванием прозиума – связать не получилось. Слишком короткий срок. И у других преступников такого не наблюдалось.       – И что тебе мешает донести на меня сейчас?       Гром молчит несколько секунд. Смотрит не на Дубина – на щенка. «Разведение собак, кошек и иных домашних животных не с целью пропитания запрещено», – статья сто первая Кодекса. Гром знает – должен уничтожить щенка. А после донести на Дубина. Вместо этого разворачивается.       – Только из уважения к тебе. Так ведь повстанцы говорят.       – Я не повстанец, Игорь.       – Мой тебе совет. Увези пса подальше и оставь. Повезет – подберут повстанцы. Не повезет – съедят. Не смей привозить его в город, – Дубин смотрит в спину Грому. Если клерик не видит – преступления временно нет. – Подставишь и себя, и меня.       Дубин смотрит в удаляющуюся спину еще несколько секунд. Щенок снова тычется носом в ладонь. Влажный нос. И запах мокрой шерсти.       Клерик чувствует – клерик, по факту, больше и не клерик. Нельзя одновременно служить закону и нарушать его. Перебежчиков в системе не ценят – перебежчиков уничтожают.       Дубин надеется. Надежда – новое слово, которое раньше он совсем не понимал. Надежда – не планирование дня. Надежда – теплая, со слегка дрожащими пальцами. Надежда – и он замирает, глядя на Грома, что-то объясняющего ему. Не то голубые, не то зеленые глаза. Дубин вглядывается в них чуть дольше, чем следует.       Дубин представляет.       На одной из вылазок находит тайник – немедленно уничтожить. Только успевает спрятать в глубокий карман пальто небольшую книгу: «Он смотрел в ее глаза и понимал: она – та самая», – какая чушь. Но смотрит в его глаза и понимает – тот самый. Представляет, что все, как на тех пожелетевших фотографиях: небольшой круглый стол и скатерть в клеточку, корзинка фруктов и две чашки чая, и пальцы, ближе, ближе, накрыть и сжать – не отпускать.       Семейная жизнь в Либрии – последний отголосок прошлого. Семейная жизнь в Либрии – сын доложил: мать вчера чувствовала и думала, что я не увижу. Семейная жизнь в Либрии – как вы можете найти своего человека, как можете зачать ребенка, не чувствуя?       Дубин надеется, а потому пытается заговорить.       – Думаешь, прозиум отключает чувства окончательно? – у Грома мешки под глазами – не то голубыми, не то зелеными – и густые брови, растущие как-то странно, напоминая молнию. Под стать фамилии – даже жаль, что сам Гром иронию не оценит – пока что.       – Полностью отключить невозможно. А вот подавить – да, – Гром чеканит слова, дробя их на короткие предложения. – Ты ведь и сам знаешь.       Больше всего в машине Дубину нравится панель управления. На ощупь она слегка шершавая, по такой хочется водить пальцами чаще, да нельзя – много подозрений вызовет.       Он все еще здесь – Гром молчит. А значит, есть шанс. Надежда. И Дубин снова говорит.       – Конечно, знаю. Но если у нас все равно остаются эмоции, пусть и подавляемые, зачем нам делать вид, что их не существует?       – Потому что если все начнут испытывать эмоции снова, вернутся преступления и войны. За последние пятьдесят лет не было ни одной войны. А как насчет снижения преступности. – Гром за рулем. Сосредоточенно перебирает пальцами. Дубин скользит взглядом по лицу – нравится круглый кончик носа и маленькая царапина на щеке после утреннего бритья.       – Мы ведь сами убиваем, Игорь. В чем тогда разница?       – Мы не убиваем. Мы очищаем. Это другое.       – То есть мы избавили мир от убийств, начав убивать сами? Оксюморон.       – Такова цена. И я повторяю: мы не убиваем. Мы очищаем. Если в стаде заведется бешеная овца, ты даже на мясо ее не пустишь, а просто уничтожишь. Чтобы не вредить никому.       – Это не очищение, а уничтожение. Ты сравниваешь людей с овцами.       – Дим, просто помолчи.       – Начинаю действовать на нервы? Это называется раздражение. Неприятное чувство. Но есть и более приятные. Например…       – Дубин, замолчи.       – Слушай, я не принимаю прозиум уже неделю. И это лучшая неделя в моей жизни. Да, я вынужден на людях усиленно контролировать себя, да, я начал испытывать страх, у меня даже сейчас сердце колотится, но оно колотится, понимаешь?       – Дубин, просто заткнись.       – Ты даже не представляешь, как может быть красив мир. Бесполезно уничтожать искусство, бесполезно стрелять в собак – красота находится всюду, Игорь. Ты ведь видел рассветы, но ты никогда не видел их по-настоящему. Ты даже не представляешь, насколько это красиво. Чувства могут вызывать не только картины и животные, но и мы, простые люди. Я смотрю на…       – Клерик Дубин, это приказ старшего по званию.       – …тебя и ты, ты красивый. И я должен сжечь тебя, как картину, за то, что ты можешь вызывать чувства?       – Я услышал достаточно для того, чтобы расстрелять тебя на месте.       – Тогда почему я до сих пор жив?       Гром резко тормозит. О таком можно говорить только в Пустоши. Клерики в Пустоши – значит, на задании. Клерикам в Пустоши не зададут вопросов.       Дубин смотрит на Грома. Вена на виске, нахмуренные брови. Почти что гнев. Почти эмоция.       – Это наш долг, Дубин. И наша работа.       – Гром, просто ответь. Если я эмоциональный преступник, почему я до сих пор жив?       Гром не отвечает. Гром встает, выходит из машины, и Дубин не сводит с него глаз. Дубин не сопротивляется, когда его хватают за ворот. И не сопротивляется, когда его бросают на капот (в затылке боль – острее, чем обычно, и ярче), только шумно выдыхает, когда тяжелым кулаком – и прямо по ребрам. Гром бьет по телу – боль в ребре, в животе, в груди, бедро, ребро, снова грудь – задыхается – взгляд к лицу. Челюсти крепко сжаты, на виске вена – почти гнев. И Дубин готов поклясться, что вытерпит любую боль, лишь бы видеть, видеть эмоции Грома. Любые. Даже самые негативные. Видеть, как он злится, видеть, как он впадает в ярость, слышать, как он срывает голос в криках, – а там и до положительных рукой подать. Представить, как улыбается, представить, как смеется (слегка хрипло с непривычки – Дубину все еще сложно), представить, как взгляд становится мягче. Дубин смотрит в глаза – все те же, не то голубые, не то зеленые – такие же пустые. Гром выбивает из него дух, а глаза не выражают ничего. Болит в груди. Уже не от кулаков.       – Почувствовал, – интонация чуть вопросительная. Почти эмоция. – Ты достаточно почувствовал. Мы – клерики Грамматона, мы давали клятву служить, и это наш долг. Перестань уже быть ребенком.       Дубин молчит – глаза Грома не выражают ничего. Надежда – все меньше.       – Наш долг – защищать людей от этих эмоций. Они есть в нас. И в тебе, и во мне, и даже в Вожде. И прозиум создан для того, чтобы наша защита работала. Ты перестал принимать – разве тебе хорошо. Неужели тебе нравится чувствовать боль и страх.       Ни одной эмоции. Гром говорит и даже почти злится – глаза не выражают ничего. Надежда – иссякает.       – Нет, – взгляд Дубина стремительно теряет силу. Так снижается напор воды из шланга, когда кто-то закручивает кран.       – Я не расстрелял тебя и не доложил только потому, что я знаю тебя. Ты умный парень, Дубин. Необыкновенно тупой умный парень.       – Оксюморон.       – Завязывай с этими забавами, – протягивает ладонь. Широкая, грубая. Сжимает крепко. Дубин сжимает в ответ, покрепче. Как там, на том фото: медленно, ближе и ближе, по пальцам и сжать – не отпускать. Почти эмоция и почти чувство – Дубин вглядывается в глаза – ничего. – Ты умный парень. Ты клерик второго класса в таком возрасте. Если хочешь что-то чувствовать – чувствуй гордость за достижение этого звания, – Гром не держит ладонь. Дубин разжимает пальцы.       Последний рассвет – красивый до невозможности. Еще и дождь – с высоты десятого этажа, с панорамой на улицы – потрясающая картина.       Щенку в Пустоши будет лучше. Нашел повстанцев. Какая-то семья. И лица такие испуганные. Женщина, закрывающая сына собой и сжимающая в руке нож. Дубин оставил щенка – пусть тычет своим мокрым носом в ладонь ребенка.       Ствол пистолета с прозиумом холодный. Капсулы неприятно звенят. Дубин смотрит в свое отражение, прижимая дуло к шее. Ничего не чувствовать не страшно, в который раз убеждает себя Дубин. Ни рассвет, ни мокрый нос, ни запах пыльной дороги после дождя, ни даже слегка шершавая панель управления не стоят того.       Не то голубые, не то зеленые – абсолютно безжизненные глаза.       Дубин морщится, когда игла входит в кожу. Прозиум жжется. Отвык.       Клерику пора на работу.       Зрение продолжает ухудшаться. Клерик вдруг понимает, что был бы не против ослепнуть.