Возвращение

Солнце везде встает одинаково. Неважно Корея это или Соединенные Штаты Америки: как бы далеко ты не забрался — все равно останешься самим собой. Можно найти более безопасную среду, можно выбрать место под солнцем, можно разорвать все тяготящие связи, можно спрятаться в другой стране, можно сменить имя и притвориться ужасно счастливым, каким хотелось быть всегда. Однако все это не меняет сути. Ты остаешься собой. Твои проблемы остаются с тобой. Ты просто сделаешь вид, что изменился. Но меняются все не с новым днем в календаре, новым местом, новым броским именем. Все изменения начинаются с импульса — с мысли, с банального желания все изменить, а не с желания сбежать и отдать кому-нибудь другому неудавшийся кусок жизни или сделать вид, что эту жизнь до тебя жил кто-то другой — брат-близнец, клон, лишь бы не ты сам. Чонгук понял это слишком поздно. Он всегда запаздывал с важными умозаключениями. Он наивно думал, что натянув на себя имя Джей-Кей, сняв квартиру со взбалмошным Джереми, начав говорить только по-английски и притворяться то японцем, то китайцем, то тайцем, играя со случайными знакомыми, он станет счастливым. Но счастье заключается не в видимости, не в игре на публику, не в атрибутах, прославленных медиа. Счастье глубже, интимней, сокровенней. У Чонгука ушло два года на то, чтобы осознать, где он должен быть. — Боже! Я не верю! — всхлипывает Джереми. — Ты и в Корее! Просто немыслимо! Ты уверен? — Я пообещал, что приеду, к тому же я соскучился по дому. — Дым отечества сладок, да? — Ничего не могу с собой поделать, — пожимает озябшими плечами Чонгук. — Надеюсь, что меня хорошо встретят. Чон не хочет показывать и без того взволнованному Джереми, который был ему верным другом целых два года, что у него поджилки трясутся. Все происходящее похоже на какой-то безумный сон. Еще немного — настоящий кошмар. Поехать в Корею! В тот день, два года назад, когда Чонгук разорвал все связи со своей родиной, он поклялся себе, что никогда не вернется, поднимаясь по трапу, только и думал о том, что эта страна может поцеловать его в задницу, но он лучше умрет, чем окажется в ней вновь. До сих пор эта идея кажется ему немного сумасшедшей, но Чон не может противиться искрящемуся в груди желанию. Он должен вернуться. Должен перестать скрываться и взглянуть своим страхам в лицо и сказать им гордо: «Я не боюсь!». — Ты только звони, пиши, знаешь, что я на связи, — быстро говорит Джереми, шмыгая красным носом. — И не забывай, что тут тебе всегда рады. Теплые объятия на прощание. Чонгук чувствует уже почти родной запах одеколона Джереми, который бодрит и заряжает энергией. Мысль, что где-то тут останется человек, который будет его ждать, вселяет в Чона смутную уверенность. Он же сможет вернуться? Если все рухнет вновь, то кто его осудит, если он вернется? Вновь займет комнату сбоку с видом на французский ресторан и их клумбы поросшие пестрой анемоной. Он будет ходить в прачечную, слушать джаз в местном баре, курить травку с Джереми и радоваться жизни с облегченной душой, не омраченной болезненными сожалениями. Если жизнь в Корее окажется вновь невыносимой, он вернется, но для начала просто обязан попытаться взглянуть своему трехголовому Церберу в глаза. — До встречи, — бросает Чонгук, направляясь на посадку. Главное — не поворачиваться, чтобы избавить себя от искушения остаться трусом с чужим именем и выдуманной неправдоподобной жизнью. Чонгуку пора стряхнуть пыль со своего прошлого. Он должен ему сказать: «Я тебя пережил». Действовать надо, когда страшно, когда невыносимо, когда очень хочется сдаться. Только проходя через это чудовищное чувство, через этот путь, усыпанный расколотым стеклом, только подчиняя себе этого неуязвимого монстра, можно рассчитывать на нормальную жизнь. Чонгук устал бояться. Пора начать жить. После того, как самолет плавно поднимается в чистое небо, Чону кажется, что он сейчас задохнется. Воздух вдруг становится таким густым, насыщенным, тяжелым. Он переполняет его до самых краев и силится вылиться вместе с рвотой. Чонгук откидывается на спинку кресла, сжимает подлокотники и пытается мысленно повторять за диктором в наушниках, который важно чеканит корейские фразы необходимые для туристической вылазки в Корею. Чон чувствует себя туристом, нежели блудным сыном. Паника чуть отступает. Чонгук вытирает холодный пот, расслабляется, принимает обед от улыбчивой стюардессы (съедает все кроме черствого печенья) и, задумавшись о родине, засыпает беспокойным сном, в котором крепкая рука рассекает воздух, щеки блестят от слез, а чей-то голос мерно произносит: «От себя не уйдешь». Паника возвращается уже на посадке. Чонгук все теребит ремень и тревожно оглядывается по сторонам. При выходе из самолета он сжимает и разжимает в руках салфетку и внимательно вслушивается в разговор англоговорящей пары, обсуждающей местную кухню. Чон настолько заостряет внимание на полном лице девушки и выпирающих лопатках парня в белой футболке, что одерживает победу над своим беспокойством. Оно возвращается только в зале ожидания. Вместе с ней. Чонгук узнает ее сразу. Думал, что не узнает. Все же прошло два года, но такие вещи не забываются. Он узнал ее тонкое лицо, острые скулы и большие чуть раскосые глаза. Она стоит в пол-оборота, разглядывая людей и висящее над ней табло. В ее худой утонченной фигуре сквозит беспокойство и растерянность. Она тоже думает, что он не приедет. Не сумеет побороть своего монстра и вновь ответит ей на все письма скромным, сжатым, невозможно сухим: «Прости». Она боится, что сегодня ей придется вновь вернуться одной. Ее взгляд отрывается от расписания рейсов, пробегается по наполняющему залу и наконец, цепляется за застывшего в приступе беспокойства Чонгука. Его плечи стали шире, лицо мужественней, в ушах появилось больше дырок, тело приобрело приятный бронзовый загар, а улыбка стала чуть нервней. Но он был все еще ее. Неважно откуда. Неважно как долго. Он был ее мальчиком. Ее сыном. Ее радостью. Ее миром, который ей пришлось отдать другой стране, другому дому, другой жизни. На ее глазах тут же выступают слезы счастья. Чонгук стоит, как истукан, не делая к ней решительного шага, поэтому она не может понять: простил ли он ее. Только ее губами. Только ими он произносит. — Мама. И она срывается с места, огибая народ, вырывается вперед, чтобы заключить его в объятия. Два года она ждала этого момента. С того дня, как опустили трап, с того самого дня, когда слезы лились через трубку. Она ждала, когда он опять окажется тут и скажет смущенно. Мама. Больше ей было ничего не надо, чтобы быть счастливой. Она тоже поняла это слишком поздно. Почему-то в их семьe важные вещи, важные мысли — все приходит с приличным опозданием. Именно поэтому они упустили столь многое. Но теперь он в ее объятиях. Теперь все будет хорошо. Она много говорит. Чонгук и успел позабыть, что она довольно болтлива. Или же это вызвано тем, что он, наконец, вернулся. Пока они ждут его багаж, она успевает донести до него столько информации, что Чон начинает чувствовать, как пухнет мозг, отказываясь воспринимать дальнейшие откровения. Она говорит обо всем. О Тэхене, который сейчас учится на архитектора, о Хосоке, который теперь заведует секцией танцев, о Югеме, который недавно уехал в Пусан, чтобы проведать друзей. Она говорит о ценах на рис, мясо, рыбу. Говорит о новых ресторанчиках, куда они, несомненно, должны отправиться. Она говорит о магазинах одежды, которых стало еще больше и теперь она знает, где покупать ему джинсы. Она рассказывает о соседях, но Чон уже не помнит даже их размытых лиц. Она говорит об их доме, в частности о его комнате, в которой «все, как раньше». Единственное пятно. Единственное молчание. Единственное исключение. Отлучение, изгнание, забытье. Отец. Она ничего не говорит об отце. Чонгук понимает, что она избегает его, как яму на дороге. Он стал лакуной, ограниченный желтой лентой: «Опасно!». И Чон не против. Ему даже приятней, что теперь этого человека нет, словно никогда и не было. Даже машина мамы теперь другая. Белая. Не его черная-грязная-закрытая-где-ты-будешь-заперт-навсегда. Теперь Чонгук чувствует себя в относительной безопасности, в черте комфорта. Мама говорит без умолку, даже пристегивая ремень безопасности и заводя машину. Чон смотрит на панель, в бардачке, на заднем сидении. Нигде нет. Ни единого намека на его гнетущее присутствие. Е Г О Б О Л Ь Ш Е Н Е Т Дышать действительно становится немного легче. — Может, сегодня покушаем в ресторане? — весело лепечет мама, поглядывая на Чонгука. — Я знаю, где подают великолепное мясо. Пальчики оближешь! — Лучше дома, я бы поел твоей стряпни, — тихо отвечает Чон, с любопытством разглядывая улицу за окном. Прошло только два года. Но мир так сильно изменился. Еще узнаваем, но уже совсем не так привычен, как раньше. Все же Сеул — быстро развивающийся и обновляющийся город. Чонгук очень скучал по нему на чужбине. Когда Джереми лез к нему с вопросами, спрашивал, скучает ли он, тоскует, рвется, Чон никогда не говорил правду. Он кривил усмешку, передразнивал Джереми, переводил стрелки (сам Джереми из Техаса). Он никогда ему честно не говорил, как сильно его тянет в этот сверкающий город, где всюду ностальгия, всюду он сам. В Сеуле была заключена часть его души. Тогда, два года назад, разбитый Чонгук хирургическим путем вырвал этот кусок и оставил здесь, надеясь, что рана зарастется. Но вот он возвращается: бескровный, покрытый пылью кусок плоти на свое законное место. Потихоньку он начинает срастаться. Пожалуй, слишком быстро. Просто Чонгук очень скучал. Дело не только в городе. — Тебе обязательно надо зайти к Тэхену! Он так ждал твоего возвращения. А Хосок, наверно, сам придет, он такой, своенравный. Ну, а Югему можно и написать. Он быстро вернется, как узнает, что Гуки вновь дома. Чонгук улыбается смущенной улыбкой. Он действительно многое здесь оставил. Но одного имени особенно не хватало. Чон рассчитывал услышать и его. Мать продолжила список скучающих и тоскующих, нуждающихся и горюющих. То самое имя так и не прозвучало. Оно жило в сердце. Чон его тоже давно не произносил. Кажется, те самые два года. Это острое имя, напоминающее бритву. Вложить ее в губы — пораниться. Может, мама считает так же. Чонгук двигает губами наугад, пробуя запечатанное имя на вкус. Губы колет, язык заплетается, а щеки начинают краснеть, потому что имя работает в неразрывной связке. Выступает оно — выступает хребтом тот вечер, когда было пиво, была тишина, музыка из портативной колонки и его губы сладковатые на вкус. Запах парфюма, нежность руки и несбыточность жалкой мечты. Чонгук вернулся, но имя все еще вложено в футляр сердца, вместе с чувством, вместе с прошлым, и пока он совсем не уверен, что готов его открыть. Хлынет холод, кровь, печаль. Возможно, что лучше оставить все так. Законсервированное, тайное, по-прежнему потаенно любимое. Мама говорит: «Ничего не изменилось!». Чонгук убеждается. Действительно дома почти ничего не изменилось: светлая кухня, темная гостиная, нежно-голубая ванная. Особенно выделяется его комната. В ней все бережно сохранено. Все выглядит, как перед переломным отъездом, только не разбиты тарелки, нет земли, нет лужи, нет вывернутого из шкафа белья. Даже плакат, который в тот день был разорван в клочья, который сворачивал в плотные шары отец и заставлял Чонгука их глотать. Даже он на месте. Чон касается пальцами прохладной глянцевой поверхности постера. Это певец, который ему очень нравился когда-то тогда. С того дня он больше никогда не слушал его песен, не смотрел его фотографий, не видел его клипов. Он вычеркнул его, проглотив кусок плаката, запивая его слюной, слезами, кровью, страхом и обидой. По правде говоря, он успел возненавидеть его. За все это, с чем он связан, но в чем не виноват. Просто он стал венцом жестокости, финальной точкой в отношениях отца и сына, последним выстрелом в воздух. Дальше была бы только смерть. Чонгук выбрал себя в тот день, зная, что иначе нельзя спастись. — Что-то не так? — взволнованно интересуется мама, подходя к сыну и поглаживая его по плечам. — Не нравится? — Хочу снять этот плакат, — лаконично произносит Чон, отдирая скотч от стены, вместе с куском своего кровоточащего прошлого. — Ох, точно, наверное, ты уже из этого вырос. Материнская рука присоединяется к этому занятию. Скотч отходит вместе с кусочками голубых обоев. Чонгуку все равно. Пусть будет зиять пустота, очерченная вырванными клоками, чем это сверкающее лицо, ассоциирующееся у него теперь только с отцом, только с жестокостью, только с гремучим желанием убежать. Несмотря на то, что столкновение с прошлым чуть отбило у Чонгука аппетит, как только он увидел маму в цветастом фартуке за плитой, то сразу проголодался. Мама старательно готовит жареный рис с овощами и свининой, рисовые пирожки с кунжутом (все потому, что на Чусок Чонгук так и не попал), салат из овощей и говядины. Чон помогает ей, чем может: накрывает стол и самостоятельно готовит маринованную редьку, слушая материнские наставления. Еще к пиршеству идет суп из водорослей, который очень хотел съесть Чонгук. За трапезой они молчат. Чон видит, что пухлые материнские губы движутся в немых бесконечных вопросах. Она хочет знать, где он был, как он жил, не собирается ли он обратно. Она хочет знать все. Чон же хочет все скрыть. В очередной раз ему хочется спрятать часть своей жизни, прикрыть покрывалом и притвориться, что она чужая собственность. Но так сейчас не выйдет. Не вышло и тогда, просто Джереми слишком наивен, и не особо тяготеет к правде. — Так, что ты делал? — наконец слетает с нервных губ. — Там, в Штатах. Чонгук пережевывает рис со свининой и сверлит взглядом чашку с супом из водорослей. Материнские руки не находят себе места, барабаня по поверхности стола. Она ждала. Очень ждала. — Разное, — уклончиво отвечает Чон, поднимая на нее глаза. — Ты почти ничего не писал, — она издает нервный смешок и дергает золотую сережку в левом ухе. — Я за тебя очень переживала. — Я знаю, — выходит из Чонгука с небывалым холодом и равнодушием. Она знает, в чем причина. Он знает, в чем причина. Но они никогда не будут об этом говорить. В тот день, когда раздался раскат грома, в тот день, когда Чонгук больше всего нуждался в матери, он сделался круглым сиротой. Ее тонкая фигура, схваченная домашним розовым халатом, аккуратно скрылась за дверью их комнаты. Тихо-тихо. Она хотела, чтобы ее никто не заметил, чтобы ее никто не обвинил. Она отлично видела разворачивающееся наказание, окровавленного Чонгука в слезах и пьяного отца, своего мужа, нависающего над мальчишкой с бутылкой и рыком. Она просто отвела свои красивые чуть раскосые глаза. Сделала вид, что все это воображение, странный сон, навеянный вином. Она предпочла спасти себя. Поэтому Чонгук считает, что они квиты: он тоже выбрал себя. У них просто не было иного выбора. — Теперь все будет хорошо, — губы ее чуть дрожат, а глаза не могут выдержать взгляда визави. — Вот увидишь. Чонгук ничего не говорит в ответ. Он ложится спать рано. Ему казалось, что в первую ночь он не сможет долго уснуть. С непривычки будет сложно, к тому же в этой комнате творились страшные вещи, которые он больше всего хотел забыть. Однако как только он лег на кровать, оглянул ленивым взглядом комнату и прикрыл глаза, на него тут же набросился сон. Так он проспал до самого утра. Утром мать уходит на работу, оставив Чонгуку милую записку с кривой рожицей (рисование — точно не ее конек). Чон завтракает медовыми хлопьями, специально купленными к его приезду, долго моется в ванной, открывая все шампуни и гели, выбирая, что ему больше по вкусу («Молоко и абрикос» идут в фаворитах), долго разбирает вещи, решая, что надеть, и только потом отправляется к Тэхену. У него еще нет сим-карты, поэтому он надеется поймать Кима дома. На дворе воскресенье, что обнадеживает. Погода чудесная: чистое небо, яркое солнце, легкий ласкающий ветерок. Не жарко и не холодно. Именно так, как любит Чонгук. Тэхен живет совсем близко, и Чон даже чуть расстраивается, потому что ему хочется погулять чуть подольше: пройтись по аллее, вдоль молодых деревьев, зайти в парк, послушать, как мелодично хрустит гравий под подошвой его американских кроссовок, затем выйти на широкую улицу и дойти до какого-нибудь кафе, заказать там кофе с молоком и что-то сладкое. Чонгук и не знает, откуда в нем появилось желание созерцать и наслаждаться просторами. Все это Сеул. Его магия. Это город, где каждый поворот хранит кусочек сердца Чонгука. Наверно именно поэтому Чону так хочется по нему бродить, чтобы наверстать два года разлуки. Тэхен оказывается дома. Он выглядывает из-за двери заспанный, мрачный и явно только-только вставший: с вихрем на голове и в рваных трусах в ромбик. Но как только он понимает важность гостя, узнает лицо друга, тут же взрывает петардой, резко ногой открывает дверь и кидается в объятия растерянному Чону. Он что-то быстро тараторит, трется щекой о чужую и везде щупает прыткими руками, проверяя, убеждаясь: Чонгук уже не мечта. Плоть, кровь, смущение. Все, как было всегда. Ким хватает его за руку и затаскивает в квартиру. Стало чище, чем было раньше. Чонгук хвалит его за порядок в квартире. Раньше Ким старательно делал из своей комнаты свалку. Они устраиваются в гостиной друг напротив друга. Тэхен сверкает от радости, глазами бегая по всему Чонгуку и выдавая восхищенные вздохи. — Ты подкачался, — говорит он, шлепая Чона по крепкому бедру. — Завидую. — Не стоит, это все из-за физической работы. — Неужели ты реально все два года на стройке батрачил? — пугается Ким, явно представляя стройку неправильно, рисуя себе какую-нибудь яркую сцену, происходящую в Египте во время воздвижения величественных пирамид по душу фараонов. Там-то у него и затесался несчастный Чонгук, таскающий на себе камни. — Я много чем занимался, — смеется Чон. — Например? — На гитаре в клубе играл, официантом работал, в магазине помогал, окна мыл, фотографом подрабатывал, — перечисляет лениво Чонгук, загибая пальцы. — Много всего было. — Хоть бы раз написал! Все так о тебе волновались. — Я хотел, но что-то не вышло. Чонгук врет. Не хотел. Все два года он меньше всего хотел кому-то показываться и напоминать о своем существовании. Тем более тем, кого когда-то безоговорочно любил. Чон хотел, чтобы этот человек, имя и внешность которого он носит, навсегда остался в песках прошлого и больше не тревожил его хрупкое настоящее. Тэхен не понял бы тогда и вряд ли поймет теперь. Два года назад Чонгук очень-очень хотел перестать существовать. — Слышал, что ты теперь на архитектора учишься, — решает перевести тему Чон. — Звучит круто. — Я не думал об этом всерьез, — заулыбался Тэхен. — Само так вышло. — Как Хосок-хен? — Нос сказочно задирает. Слышал? Ему же доверили секцию танцев в универе. Теперь только и делает, что танцует. С ним ни о чем и не поговоришь. — А как Джин-хен? — О, Джин! — ехидно хихикает Тэхен. — Недавно расстался с девушкой. — Нехорошо… — Она сказала, что ему лучше встречаться с зеркалом. Сокджин неделю в запое был. — И что в итоге? — На седьмой день пришел к ней с цветами и в черном смокинге. Прямо сказочный принц! Она уже подумала, что он одумался, приготовилась прощать и поощрять. А он берет и достает из нагрудного кармана маленькое зеркальце и торжественно говорит ему: «Вы прекрасны, как никогда раньше! Словно похудели на пятьдесят назойливых килограмм». Чонгук прыснул, представляя эту картину и Сокджина с букетом перед дамой-уже-не-его-сердца. — Она назвала его дураком и захлопнула дверь, — заканчивает Ким. — Но Сокджин остался доволен. Теперь он любит себя за двоих. Тэхен еще много всего рассказывает. Кажется, вспоминает абсолютно всех, с кем они учились. Даже тех, кого Чонгук успел забыть (а возможно никогда особо-то и не знал). Запретное имя так и остается в сердце. Ким тоже не произносит его. Чонгук хочет спросить в какой-то момент, когда появляется необходимая тишина и настроение, но одергивает себя. Пусть это имя спит дальше под толщей волнений. Может, ему не стоит вообще врываться в мир вновь. Конечно, забыть его не вышло за два года, но может, выйдет сейчас, когда на пороге старая-новая жизнь. — Пойдем, что ли, к Юнги выпьем, — предлагает Ким, поднимаясь с кресла и потягиваясь. — Он же далеко живет. — Нет, — смеется Ким, зачем-то снимая с правой ноги тапок. — Теперь Юнги-хен живет по соседству. Представляешь, как я ему полюбился? Вдруг Тэхен запускает свой тапок со всей силы в стену. От удара даже падает фотография в рамке стоящая рядом на столе. Ким довольно усмехается, подходит к стене и стучит. — Юнги-хен! Чонгук приехал! — кричит он в стену. Проходит несколько минут. Ничего не происходит. Ким все стоит у стены, прислонившись к ней ухом и чего-то ждет, периодически постукивая и выкрикивая: «Чонгук тут!». Как только Чон пытается открыть рот, он подносит палец к губам и просит тишины. Все же Тэхен стал еще более странным, чем был раньше. Впрочем, он никогда не отличался адекватностью. Но тут вдруг раздается звонок. Ким вприпрыжку бежит за телефоном в свою комнату, приносит его и включает сразу на громкую связь: — Завались, дерьма кусок! — И тебе доброе утро, хен! — радостно отвечает Тэхен, подмигивая Чону. — Мы к тебе! — У меня гости, — резко отвечает Мин. — Какие еще гости? Тут Чонгук приехал! Неужели не уделишь ему пару минут? Не будь задницей. — Кончай злословить, придурок. Заходите через минут тридцать. Тэхен аж танцует от радости на месте, кривя рожицы. Оказывается, они с Юнги очень сблизились. Чонгук такого и не ожидал. — И да, Ким Тэхен, — говорит строго Мин, — еще раз ты ударишь в стену, я затолкаю тебе руку в задницу. Клянусь. — Только если в твою, — продолжает дразниться Ким, не чувствуя никакой опасности. — Это называется фистинг, детка. Юнги кладет трубку, а обескураженный Чонгук аплодирует стоя, не веря, что Тэхен так говорит с хеном. Раньше Ким его натурально боялся, избегал, стеснялся. За два года отсутствия Чона их отношения кардинально изменились. Странно даже. Чонгук спрашивает, что стало тому причиной, как они докатились до столь близких, фамильярных отношений, но Тэхен только загадочно улыбается, поглядывая на дисплей телефона. — Все очень просто: Юнги по уши влюбился в меня. Чонгук слабо верит. Не вяжется у него суровый и отстраненный Мин Юнги с чувствами к кому-то вроде Тэхена-который-достанет-тебя-всегда. Наверно, дело в чем-то другом, но это личное и чужое. Раз Ким уверен, что все дело в любви — его право. Пока Тэхен умывается и одевается, Чон идет в магазин и покупает пиво. Когда Чонгук возвращается, Ким уже выползает из своей берлоги, пританцовывая, вертя в руках ключи. Вместе они направляются к соседней двери, но Ким отстает, чтобы завязать шнурки на кроссовке. Чонгук не ждет друга, но не успевает подойти к двери, как со щелчком открывается настежь. Чон решает, что сейчас покажется темная голова и два лисьих глаза, покажется позабытый им Юнги-хен, он уже улыбается и готовит реплику (обязательно с именем Тэхена, чтобы поглядеть на реакцию), но ожидание не оправдывается. Вместо строгого, сурового, появляется он. Запретное имя. Запечатанное воспоминание. Кладовая сердца Чонгука трещит, расходится по швам. Поцелуй со вкусом шоколада и пива. Ночь без сна в объятиях друг друга. Улыбка и маленькая рука. «Я останусь с тобой навсегда» Пак Чимин. Человек, которого Чонгук даже не предупредил. Чон едва успевает не задохнуться, вспоминая, что нужно дышать. Он сильно изменился. Стал куда красивее. И раньше он был довольно симпатичным и миловидным юношей, но это была не абсолютная красота: на любителя, ценителя, возлюбленного. Она напоминала Чонгуку ту самую песню, которую ты не любишь и не замечаешь долгое время, а после сорока прослушиваний вдруг включаешь ее и понимаешь, осознаешь — это то самое! Вот оно. Моё сверкающее, мне необходимое. Драгоценное. Именно так было тогда с красотой Чимина. Теперь же он с первого взгляда захватывал внимание, порабощал сердце и простреливал легкие, лишая воздуха. Он похудел, осунулся, перекрасился. Его фигура утончилась, но сохранила свою упругость и стать, даже, похоже, преумножила прошлые достоинства. Чонгук восхищенно оглядел быстрым взглядом ноги обтянутые светлой тканью джинсов, шелковую рубашку, точеное лицо, светлые волосы. Чимин-который-никогда-еще-не-был-так-невероятно-красив смотрит прямо ему в глаза. Чонгук чувствует, как во всем нем пульсирует волнение. Замки срываются, и обнажается истина. Горячее и трепетное, живое и обжигающее. Как быстро вернулись эти чувства. Да будто они и не отпускали. Просто спрятались за страх, за волнение, за стыд, но вот появился катализатор, и они засияли, заблестели и вышибли Чонгуку мозги вместе с кислородом. — Чимин… Чон шепчет не в силах управлять голосовыми связками. Сглатывает вязкую слюну и хочет еще сказать что-то. Куда более важное и весомое. Те слова, которые он так тогда и не произнес. Чимин выглядит удивленным, обескураженным, взволнованным, но он первым приходит в себя: — О, привет, — вдруг улыбается добродушно Пак: сияют золотистые кудри и блестят малиновые губы. — Как дела? Давно не виделись. Скучал? Чонгук улыбается автоматически, собирает в себе силы, размораживается и открывает дрожащий рот… В лицо прилетает невероятной силы удар. Прямо в нос. Бил Чимин всегда прямо в цель. Чонгук опускается на пол, хватаясь за ушибленное место. Перед глазами танцуют звезды, и распадается на осколки красивое лицо Чимина с вызывающей опасной улыбкой, которая явно свидетельствует о том, что ее владелец собирается тебе проломить череп. Чон оказывается не очень осмотрительным на этот раз. — Чимин! Нельзя так бить с порога! — причитает Тэхен, подбегая к Чонгуку и хватая его за плечи. — Я же поздоровался, — легко парирует Пак, проходя мимо сидящей на полу парочки. Тэхен не успевает что-то крикнуть вдогонку Паку, как появляется из квартиры еще один человек. — Ох, он его, правда, ударил! Чон разлепляет глаза и наталкивается на Намджуна-хена в строгом костюме с иголочки с прилизанными волосами и очками в тонкой оправе. Он усаживается рядом с Чоном и заботливо осматривает ушибленный нос. — Какой же он грубый, — злится Ким, кидая взгляд на опустевшую лестничную площадку, где только что важно вышагивал Чимин. — Не вини его, — встает на защиту Чимина Намджун. — Он просто расстроился. Сейчас Юнги даст тебе лед и все пройдет. Чонгук с поддержки Тэхена доходит до кожаного дивана в квартире Юнги, садится на него и прижимает банку зеленого горошка, врученного Мином, к носу. Намджун торопливо прощается с ребятами и уходит, на ходу обещая Чону как-нибудь с ним выпить. Так они остаются вчетвером: Тэхен, Юнги, Чонгук и зеленый горошек. — Чимин всегда был довольно импульсивным, — говорит со смешком Мин, открывая банку с пивом. — Не злись на него. — Но бить человека с порога! — Тэхен тоже открывает банку. — Я знаю, что у него проблемы сейчас, но ни к чему срываться на Чонгуке. — Проблемы? — переспрашивает Чон, кидая взгляд на Кима. — Его недавно с работы уволили, вот он и бесится, — объясняет Юнги, морщась от вкуса теплого пива. — Намджун с ним поговорит и, быть может, он даже извинится. — Не знал, что он может на хена так влиять, — изумляется Чон: в его воспоминаниях Чимин всегда был своевольным и очень редко прислушивался к мнению Кима. — Намджун за Чимином сейчас ухаживает, — объясняет Тэхен, словно это что-то само собой разумеющееся. — Сколько он уже за ним бегает? — Вроде год, — задумчиво изрекает Мин. — Забавная они парочка. Юнги и Тэхен говорят о чем-то дальше. Чонгук не слушает, прижимает к лицу банку с горошком и чувствует тупую боль. Не физическую. Она утихла сразу после удара. Чон ждал этот выпад два года. Мечтал о нем, можно сказать. С того дня, как вместо того, чтобы Чимину написать, он собрал шмотки в рюкзак и сбежал. Пак всегда говорил: «Я с тобой, я с тобой, я с тобой», — но Чонгук никогда не верил. Поэтому в самый ответственный момент решил, что хен тут не поможет. Сбросил его со счетов и скрылся. Терзает Чона боль иного характера. Личная, глубинная. На сердце словно опускается сотня бабочек с тонкими лапками, но вместо крылышек у них осколки разбитого стекла и они машут ими. Быстро-быстро. Кровавыми полосами расходится сердце. У Чимина кто-то теперь есть. Глупо было думать, что парень вроде Пака себе никого не найдет и два года будет сидеть и ждать у моря погоды. Послушно, глупо, несбыточно. Он всегда хотел любви. А Намджун всегда относился к нему хорошо, ласково, нежно. Чонгук вспоминает, как Пак клал свою огненно-рыжую головку на его плечо и что-то ему шептал. Они всегда казались особенно близкими. В такие моменты это было очевидно. Но тогда Чимин выбрал не его. Не статного, умного, вежливого Кима, который был готов отдать ему все. Он выбрал несуразного, нескладного, обидчивого, застенчивого и болезненно нежного. Парня, у которого всегда было множество секретов, даже от самого себя. Чимин выбрал Чонгука. Это было тогда, но не сейчас. Чону не удается уже отвлечься алкоголем. Он его только тяготит. Даже первая банка не дается ему полностью, кажется, она застревает где-то в области горла и просится наружу. Чонгук решает, что хватит и собирается домой. Тэхен против, он тянет его на себя и просит остаться еще на немного, потому что сейчас станет веселей. Но Чонгуку никак. Ему совсем никак от всех этих потрясений. Душно, плохо, одиноко. Горит неоновым: «несправедливо», — хотя, все верно, все должно быть так. Поэтому он все же уходит, напоследок замечая, что рука Юнги касается сначала худого бедра Кима, а потом и промежности. Может, Тэхен и прав. Когда Чонгук возвращается домой, его полностью покидают силы. Он чувствует себя выжатым, выпотрошенным, выброшенным. Он пытается искать что-то хорошее в произошедшем, думает, что это отлично, ведь Чимин теперь счастлив, любим, неотразим. Но все эти высокопарные лживые слова о том, как хорошо, что он счастлив, лишь выдают градус разбитости и грусти Чонгука, свидетельствуют о том, как ему на самом деле не все равно, а тошно, печально, невыносимо. Счастливым Чимина сделал не он. Чон отчаянно борется в себе с завистью, вспоминает тот роковой вечер, свой скорый отъезд и старательно оправдывается перед невидимой тенью-судьей. Тут нет его вины. Им просто было не суждено. На их пути встали горы, океаны, звезды. Слишком много испытаний для двух случайно влюбившихся людей. НЕ СУЖДЕНО. Вот штамп, разбивший их чувства. Сердце бьется в рваном ритме, оглашая позорную истину: «Трусам никогда не везет». В итоге Чонгук падает на кровать и засыпает. Не встает даже когда приходит мама и зовет покушать свиные ребрышки (а он очень по ним скучал). Чон лежит, обнимает подушку и агонизирует по прошлому. Почему именно сейчас он понял, что потерял? Все интенции ведут к одному человеку. Нет выхода из этой петли. Еще важный вопрос: всегда ли Чимин был так красив? Если бы в тот день он не психанул, если бы в тот день он не решил, что все кончено, если бы в тот день отец не приравнялся ко всему миру, а молчание матери ко всем близким, то сейчас бы все было иначе. Чимин был бы с ним. Чонгук оставил его тут в ярко-горящем Сеуле. У них все только тогда начиналось. Они были знакомы всего два года. Первые зеленые чувства, первые тайные встречи, первые сладко-горькие поцелуи, первые смелые, но невинные прикосновения. Все у них было впервые. Чонгук заканчивал школу. Чимин осваивал университет. То была почти любовь с первого взгляда, влечение с первых слов, ощущение неразрывности и крепкой связи с первого вечера. Чимин был геем. Он сказал сразу. Гей, голубой, педик. Называй, как больше нравится. Чонгук был в середине. Не гей, не би, непонятно что. Он сам не знал, чего желает, не понимал к чему стремиться и на чем хочет остановиться. В его жизни были девушки с розовыми кружевными бюстгальтерами, в чулках и с ярко-алой помадой. В его жизни были красивые мужчины, пленяющие с первого взгляда. Но никогда до Чимина у Чонгука не было любви. Никогда до него он и не представлял, что сердце может биться так больно, до скрежета грудной клетки, что поцелуй может вызвать эйфорию сравнимую с эффектом ЛСД, что прикосновение к обнаженной коже губами, языком, кончиком пальца может немного свести с ума. Тогда Чонгук никак не мог предположить, что в нем может расти и цвести что-то такой дикой силы. До Чимина Чонгук никого не любил. После Чимина он любить больше не мог. Чон до сих пор не понимает зачем. Зачем он не смолчал? Почему позволил своим искрящимся наивностью чувствам править собой, своим телом? Почему на грозный вопрос отца: «Ты пидор?», — он не почувствовал опасность, а с не свойственной ему гордостью и прямотой ответил «да». Чимин вселил в него слишком много силы. Он дал ему слишком много любви, поэтому Чонгук был готов полюбить себя и таким. Но только он. На отца напала страшная и ужасающая ненависть. Он рвал и метал, носился по квартире, опрокидывая вещи, хватал альбомы и рвал из них фотографии Чонгука, крича в порыве безумства: «Ублюдок!». Этим он надеялся стереть его существование. Зачеркнуть двадцать один год жизни и окончательно откреститься от него. Тогда надо было бежать. Но Чон замер, положился на тлеющую в душе надежду. Он помнил теплую руку отца, его улыбку, его заботу и нежность, которой он его всегда освещал. Он не мог его возненавидеть просто так. Родители Чимина не убиваются. Родители Тэхена молчат. Чонгук вдруг понял, почему об этом многие просто не говорят. Первый удар Чонгук просто стерпел, после третьего попросил перестать, а после того, как отец разбил ему нос, он рванул бежать. В гнезде не спрячешься. Отец просто выломал дверь и начал громить комнату сына, пока в ней все не пришло в упадок. Мать за его спиной тихим голосом просила подумать, поговорить, даже Чонгук ее слов не слышал. Последним, что сделал заботливый-нежный-понимающий-любимый-уже-не-его-отец это разорвал плакат и заставил глотать. «Я эту дурь выбью!» — пообещал он Чонгуку. «А я ничего не забуду», — в слезах с набитым ртом пообещал себе Чонгук. Чон давно планировал уехать в США, чтобы потренировать английский, посмотреть мир. У него уже была виза и место, где он мог пожить некоторое время. Почти не было денег и одобрения. Но Чонгук решил. Он собрал вещи и улетел первым же рейсом. В последний раз он звонил маме из телефонной будки в аэропорте. У нее был заспанный голос и вялая реакция. «Куда ты собираешься?» — спросила она в третий раз, и Чон понял, что все это бессмысленно. Он рассчитывал на что-то несбыточное, мечтал о чем-то невозможном. Ему надо было вырваться куда-то. Далеко и надолго. Поэтому, несмотря на то, что он обещал Чимину позвонить, несмотря на то, что старший знал о том, что у него с родителями проблемы и обещал помочь, Чонгук не слушал никого кроме себя. Штаты — звучит круто, амбициозно, многообещающе. Ему просто хотелось новую не заляпанную им самим жизнь. И он ее получил. Цена справедлива. Ею стал ничего не подозревающий Чимин. Утром Чонгук встает с тяжелой головой, болью в носу и усталостью. Словно и не спал, а всю ночь путешествовал по отрезкам прошлого в поисках оправдания. На столе в кухне лежит завтрак и очередная милая розовая записочка. Чонгук читает ее быстро, не понимая слов, и усаживается за стол, потирая глаза. Он безумно устал от самого себя. Еще тогда, два года назад, он устал от своей трусости, от страхов, от неспособности принимать взрослые решения. Даже в гей-клубе, когда Чимин познакомил его с Юнги и Намджуном, он отпирался, вырывал руку, не смотрел на Пака. Старательно и очень по-детски изображал отчужденность и равнодушие, но сгорал от негодования, когда Юнги шлепал Чимина по заднице или Ким нежно проводил по его рыжим волосам рукой. Чонгуку хотелось быть взрослым, а получалось только казаться. С Чимином было очень хорошо. Чон с трепетом сейчас вспоминает, как они ходили в бар, как зависали у хена на квартире, как курили одну сигарету на двоих, как пили из одной банки и ели молочный шоколад с фундуком. Первым потянулся к нему он. Они оказались в одной компании случайно, благодаря Тэхену и Хосоку. Чонгук сразу почувствовал сильное притяжение к незнакомому рыжему парню, который мило улыбался и не сводил с него заинтересованного взгляда, но долго строил из себя саму незаинтересованность, независимость, парня-которому-никого-никогда-не-сейчас. Он отходил в сторону, прятал глаза, старался всем своим видом не выдать себя. «Было бы классно, если бы ты влюбился в меня», — как-то развязно бросил Чимин-которого-ты-никогда-никогда и Чон уже не сдержался, ответив: «А ты в меня». Чонгук все еще бережно хранит в сердце их тайные свидания, их бессонные ночи, их личные разговоры, их, увы, неисполненные обещания. В голове бесконечно много раз проигрываются слова Чимина ласковым чуть охрипшим голосом, вспоминаются его теплые руки с короткими пальцами, на которых блестят антрацитовые кольца. Чонгук не знал, сколь много потерял, пока ретроспектива не поставила его на законное место в обороте встреч и случайностей. «Надо перед ним извиниться», — вдруг осеняет Чона. Но сейчас — слишком рано. Совсем не к месту. Пусть рана покроется корочкой, пусть отступит злость (а у Чонгука ревность) и они поговорят, как двое взрослых людей. Чон пожелает ему счастья, попросит прощения… …а Чимин сломает ему челюсть. Хен всегда отличался хорошей памятью на плохие вещи. Простит он Чонгука через лет тридцать, если к тому времени не убьет. Чон понимает, что заслуживает его гнева, обиды, злости, но лучше бы было без них. Все же прошло два года. Теперь он счастлив с другим человеком, не повод ли это простить бывшего возлюбленного? Или хотя бы попытаться? Чимин часто проявлял себя, как великодушный и добрый человек, готовый на все ради тех, кого любит. А как он обращается с теми, кто ему не нравится, Чонгук не знал или попросту не замечал. Теперь ему предстоит досконально изучить этот вопрос. Чон решает не терзаться грустью и бессмысленными копаниями (хватило ночи). Умывается, одевается и собирается на поиски подработки. Жизнь в Америке его научила самостоятельности и ответственности, внушила одну очень простую истину: кто не работает — тот не ест. Чонгуку не нужно ничего серьезного, временная подработка, пока он готовится к экзаменам в университет, в который все же решился пойти (еще в Америке, выслушивая лекции одного ученого афроамериканца о важности образования). Чон решает устроиться в круглосуточный магазин, где работал раньше, находящийся в двух остановках от дома. Достаточно близко и владелец магазина к нему всегда хорошо относился, график гибкий и место хорошее. Правда, не факт, что все осталось так же, но надо с чего-то начинать. Чонгук запрыгивает в автобус, оплачивает проезд и усаживается на первое свободное место. Перед ним кто-то сидит лицом к нему, но Чон не сильно интересуется пассажиром, проверяя наличные. Но тут его внимание привлекают ноги напротив. Нога на ногу. Выглядит изящно и как-то ужасно знакомо. Такие красивые в меру накаченные ноги со спортивными икрами. Чонгук поднимает глаза и понимает, что влип. — На что пялишься, придурок? — грозно интересуется Пак Чимин. — Ни на что, — пожимает плечами Чонгук, стыдливо опуская глаза в пол. — Не знал, что ты катаешься на этом автобусе. — Конечно, не знал, ты же два года развлекался в штатах. Хорошо, что лицо мое еще не забыл, — едко выплевывает Чимин и отворачивается к окну, не собираясь продолжать диалог. Вряд ли подвернется еще такая возможность. Какова вероятность встретить Чимина вот так в автобусе? Чонгук не верит в судьбу, но это очень похоже на ее проделки. Поэтому он сглатывает слюну, чешет от волнения шею и старается говорить как можно дружелюбней, подбирая правильно слова. — Как у тебя дела? — тянет он, поглядывая украдкой на профиль старшего. — Будто тебя это интересует. — Мне, правда, интересно, все же два года прошло и я… «Очень по тебе соскучился, очень в тебя влюбился, очень тебя ревную, и кажется, без тебя не могу», — тараторит про себя Чонгук, наблюдая за тем, как хмурятся брови Чимина. — Мне жаль, что я оставил тебя тогда, — выговаривает Чон, надеясь придать своему голосу необходимой чуткости и нежности. — Я поступил с тобой ужасно, но у меня просто не было выбора. Мне действительно стыдно за то, что я тебя оставил и ничего даже не сказал. Черты лица Чимина чуть смягчаются. Слова Чонгука действуют. Все же он тоже долго ждал этой встречи. Несмотря на то, что многие были уверены, что Чон никогда не вернется (например, Намджун), Чимин верил, что настанет день, и этот дурак вновь окажется тут. Правда, он никогда не думал о том, что будет дальше, что произойдет после того, как они встретятся. Пак понимает, что ситуация была ужасной, что гнев отца Чонгука очень испугал, но взять и сбежать без слов, без записок, без попыток найти с кем-то связь. Чимин всегда думал, что он создает впечатление надежного человека. Он думал, что к нему Чон сможет обратиться в трудный час. И он был к этому готов, он об этом говорил. В итоге об исчезновении Чонгука Чимин узнает от Тэхена: «Его мама сказала, что он в Америке, не ясно, когда вернется». Сейчас размякший от воспоминаний, от своих чувств, которые бережно хранил эти два года, Чимин готов сделать шаг навстречу Чонгуку и попытаться простить. Обстоятельства оказались против них и эта ситуация слишком сложная, чтобы винить во всем только Чона. Чимин готов, но… — Рад, что ты нашел мне замену и не остался один, — заканчивает Чонгук и улыбается. Все рушится в один миг. — Какой же мудак, — зло шипит Чимин, вскакивая. — Неисправимый придурок! Все в салоне автобуса оборачиваются на них. Чонгук не понимает, что сделал не так, и понять не успевает: Пак выходит на остановке. Чон остается сидеть на своем месте, провожая тоскливым взглядом. Вновь он сделал что-то не так. На работу Чонгук не устраивается, но об этом не сильно переживает. На сердце висят гири. Чон решительно не понимает, почему Чимин так обозлился. Чему он так недоволен? Чон тут еле из себя эти поздравления выжал, а ему не нравится. В итоге доведенный до отчаяния вопросом: «Что с Чимином не так?», — Чон направляется к Тэхену. Что-то Чонгуку подсказывает, что Ким ничего, конечно же, не знает. В отношениях он никогда особо не разбирался, как и в людях, но, может, он сможет сказать что-то важное, дать какую-нибудь подсказку, но больше Чон рассчитывает на Юнги. Тот всегда отличался проницательностью, он поможет советом. Оказавшись у двери Тэхена, Чонгук замечает, что дверь Ким не закрыл. Чон берется за металлическую ручку, тянет на себя и становится свидетелем необычайного зрелища. Сначала он не понимает, что происходит, но спустя несколько секунд до Чонгука доходит. Тэхен стоит, прижавшись к стене лопатками, руки его занесены у него над головой и их сжимает за запястья чья-то уверенная жилистая рука. Другое тело напирает на Кима, давит коленом на пах, а Тэхен и не против: закидывает ногу на талию этого человека и прижимает теснее к себе. Они целуются. Мокро, развязно, сладко. Кусаются, играют языками, зализывают укусы. Как же влажно. А как пошло-то звучит. Чонгук стоит и, по правде говоря, не знает, как реагировать, не скандировать же тут речевки группы поддержки. Наконец Тэхен замечает гостя на пороге и отрывается от чужих губ, не сводя с Чона взгляда. — Смотри, Чонгук пришел. Тело тут же отрывается от Тэхена. Чон подумал, что ошибся, но нет. Реальность такова. Это Мин Юнги. Он поправляет волосы и вытирает слюну с подбородка. Неужели он реально на Кима запал? — Балбес, ты дверь не закрыл, — обращается Мин к Тэхену. — Это ты ее должен был закрыть. — Нет, ты. — Ты последний зашел! Тебе и закрывать! — Ты хозяин квартиры, значит, ты и закрываешь дверь. — Это еще кто такое правило придумал? — возмущается Тэхен, надувая губы. — Может, вы отложите ваши споры на потом? — интересуется Чонгук. — Ну, или мне за дверью подождать? — Чонгук, тебя, что ли, хорошим манерам не учили? — переключается на Чона свирепый и неудовлетворенный Юнги. — Если ты видишь двух страстно целующихся друзей, то есть только два варианта развития событий: ты или съебываешь, или присоединяешься. Тэхен возмущается. Юнги возмущается. Чонгук не знает, как реагировать. Они устраиваются в гостиной: Чонгук в кресле, а Тэхен и Юнги на диване. Чону, чтобы задать волнующий его вопрос, приходится выждать минут двадцать выяснений, кто же должен закрывать дверь. Все доходит до того, что Тэхен звонит Хосоку, а потом пишет друзьям из универа. Пока друзья думают над этой непростой дилеммой, Чонгуку представляется шанс: — Чонгук, ты его кинул, естественно, он на тебя очень зол, — говорит Мин, пригубливая чашку с горячим кофе. — Не парься сильно, просто прими, как данность. — Не могу, я хочу, чтобы он меня простил. Что я должен сделать? — Будто мы знаем, мы с Чимином не сильно-то общаемся. — Правда? — удивляется Чон, который думал, что Юнги и Пак чуть ли не лучшие друзья. — То, что он ходит ко мне в гости, не значит, что мы с ним особо близки. Вообще он пришел тогда с Намджуном. Да и вопрос был денежный. — Денежный? — изумляется Ким. — Откуда у тебя деньги? — Чимин просил деньги у Намджуна. — Зачем ему деньги? — обеспокоенно спрашивает Чонгук, чувствуя, как быстрее начинает биться сердце. Неужели у Чимина какие-то проблемы? — Не знаю зачем, но Намджун частенько ему помогает. — Чимин ему натурой отдает? — интересуется Тэхен, отнимая у Юнги кружку и отпивая из нее горячий напиток, театрально корчась от его горечи. — Мне-то откуда знать? Я свечку у постели Кима не держу, да и в отличие от некоторых за сексом друзей не наблюдаю. Не встает у меня на это. — Скажи спасибо, что хоть иногда поднимается, — хихикает Тэхен, вставая и убегая на кухню с кружкой. — Когда-нибудь я сяду за его убийство. В итоге у Юнги не находится подходящего совета и он предлагает обратиться с этим вопросом к Намджуну. Вот к кому Чонгук точно не хочет обращаться за помощью, так это к нему. С самого начала он ему не нравился. С того вечера, как Чимин их познакомил. Все потому, что всегда у них с Паком были какие-то слишком близкие отношения. К нему идти нельзя точно. К кому угодно, но только не к Намджуну, который вовсю сейчас развлекается с Чимином. Чон не знает наверняка, какие у них отношения, но уверен: очень-очень близкие. Возможно, Пак действительно с ним спит за деньги. Намджун и два года назад был весьма обеспеченным благодаря родителям, неудивительно, если его богатства сейчас преумножились. Но что-то во всем этом не сходится. Чонгук никогда не считал Чимина падким на деньги. Если бы он был таким, то два года назад сделал выбор точно бы не в пользу школьника Чона. Конечно, возможно, за прошедшее время он сменил приоритеты, но все же.… А может чувства у него к Намджуну куда чище. Единственной полезной информацией оказывается адрес Чимина. Раньше он жил на съемной квартире, а теперь у него была собственная. Чонгук удивляется, потому что она располагается довольно недалеко от его дома. Может, случайность, а, быть может, сама судьба. Чон не знает, на кой-черт так поступает, но идет к дому Чимина и усаживается на скамейке, мониторя дверь подъезда Пака. Через полчаса Чонгук понимает, что это какая-то тупая идея. Не надо было вообще приходить. Он решительно встает, отряхивает джинсы и направляется к своему дому, как слышит до боли знакомый голос: — Прекрати за мной таскаться! Чонгук уже думает, что это гневное сообщение адресовано ему и собирается оправдываться, как замечает черную иномарку, а около нее Чимина вместе с Намджуном. — Мне не десять лет, мне нянька не нужна! — гневается Пак, захлопывая дверцу машины. — Я просто хочу тебе помочь, — спокойно говорит Ким. — Видел я твою помощь! Не нужна она мне. Иди еще кому-нибудь предложи. — Чимин-а, не злись, я понял, что поступил неправильно. Больше такого не повторится, хорошо? — Хорошо, что ты это понимаешь, но твоя помощь мне больше не нужна. После этих слов Чимин разворачивается и направляется к себе в подъезд. Чонгук едва успевает скрыться за машиной. Не хватало только, чтобы разгневанный Пак на него наткнулся. После того, как щелкает дверь, Чон выходит из своего укрытия, решая, что сегодня поговорить им точно не удастся. — Шпионишь? — доносится до Чонгука, и он резко оборачивается. Ким все еще тут. — Просто хотел с ним поговорить. — Не лучшее время. — Чем он так недоволен? — быстро спрашивает Чонгук. — Что ты ему сделал? Последняя фраза звучит грозно, требовательно, словно Чонгук имеет право так говорить. Он и сам не замечает, как меняется его голос, когда дело начинает касаться Чимина. — Ничего такого, — пожимает плечами Намджун, оглядывая Чонгука с головы до ног. — Просто небольшая ссора. Чонгук уверен, что он лжет. — Чимин тебе что-то должен? — решает не ходить вокруг да около Чон. — От кого ты это слышал? — голос Намджуна становится строже, а взгляд резче. — Неважно. — Да, он мне задолжал кругленькую сумму, теперь вот курьером работает и фрилансом подрабатывает. — На что он потратил деньги? Намджун вдруг странно улыбается. Кажется, ему очень хочется посмеяться, но он себя сдерживает. Глаза только выдают. Он ничего не отвечает и уходит, оставив после себя мерзкую тишину недосказанности. Вечером Чонгук заходит к Тэхену и расспрашивает о долге Чимина перед Кимом, но тот ничего нормального не говорит. Дела Чимина его никогда особо не интересовали, он только как-то слышал, что Пак был в долгах, как в шелках, и ему даже угрожали. Это Чону совсем не нравится. Откуда у Чимина могли взяться долги? Хен всегда умел тратить деньги, правильно рассчитывать свой бюджет. Что пошло не так? Ким не знает. Чонгук тем более. Следующим вечером Чонгук вновь оказывается у дома Чимина. Всю ночь его тревожили неприятные мысли, догадки, волнения. Во что ввязался хен? Во что-то нехорошее. Чон просто уверен. Возможно, это какой-то криминал или что-то похуже. Чон не может просто стоять в стороне и смотреть на это. Он может помочь. Правда, еще не знает чем. В шесть часов Чонгук замечает фигуру Чимина на горизонте и готовит жаркую речь. Надо действовать быстро, решительно и оглушительно, иначе Пак опять выведет его в нокаут. Главное говорить уверенно и смотреть ему в глаза. Должно сработать. Чон думает о своей речи и неотрывно смотрит на то, как вышагивает Пак. Но вдруг он останавливается, а затем валится на землю. Чонгук срывается с места, путается в ногах и едва сам не падает где-то рядом. — Хен! Чимин-хен! Что с тобой? — спрашивает он, опускаясь рядом с распластавшимся Чимином. Лицо хена ненормально бледное и тонкое, лоб влажный, губы сухие, а под глазами черные круги. Чонгук уже тянется к телефону, как его за руку хватает Чимин. — Плохо мне, — объясняет он хриплым голосом. — Я простыл. Чонгук решает поверить словам хена и отложить вызов скорой помощи. Затем помогает ему встать, отряхивает от земли и доводит прямо до кровати. Чон совершенно не обращает ни на что внимание, фокусируя все свои мысли на больном Чимине, который шмыгает носом и нехорошо кашляет. Чон раздевает Пака до трусов и укрывает одеялом, а затем идет в ближайшую аптеку, потому что в аптечке Чимина оказываются только пластыри, витамины и пачка презервативов. Помимо аптеки Чонгук забегает в магазин и покупает рисовую кашу, помня, что при болезни нужна легко усваиваемая пища. По правде сказать, Чонгук никогда еще и ни о ком так не заботился. Когда-то давным-давно мама простудилась, но он только мыл посуду и разогревал еду, а сейчас делал все: протирает Чимина губкой, измеряет температуру купленным градусником, накладывает компрессы, кормит кашей и таблетками. Чон звонит маме и предупреждает, что останется с больным хеном. К ночи Чимину становится получше, он открывает глаза, надевает очки и что-то печатает в телефоне. Чон сидит рядом на табуретке и не находит себе места. Ему как-то неуютно. — Чимин-хен, ты хочешь, чтобы я ушел? — Если у тебя дела, то можешь идти, ты мне уже достаточно помог. Спасибо, что позаботился обо мне. — Да ладно тебе, мы же… Кто «мы»? Чонгук уже не знает. — Может, Намджуну позвонить? — спрашивает Чон. — С чего бы мне ему звонить? — хмурится Пак, переводя взгляд на младшего. — Ну, ты и он, вы… — Я с ним не встречаюсь и не сплю, — твердо выговаривает Чимин. — Скажи Юнги, что если он трахается с Тэхеном за лапшу, то нечего всех по себе равнять. Чонгук давно не ощущал такой радости. Он даже перестает контролировать свою мимику: улыбается слишком счастливо. — Просто, кажется, вы очень близки, — взволнованно бормочет Чонгук, — поэтому некоторые неправильно воспринимают ваши отношения. — Намджун — мой лучший друг, он мне очень помог. — Я слышал, что ты его должник. В секунду от спокойствия Чимина не остается и следа. Он злится. Хмурит брови, поджимает губы и сверлит Чона крайне недовольным взглядом, которым впору забивать гвозди. — Это наше дело, тебя это не касается. — Я хочу тебе помочь, — вырывается у Чонгука. — Ты очень важен для меня! — Ага, настолько, что ты меня на два года кинул. Чонгук понимает, что совершенно нормально то, что Чимин не хочет ему доверять, не хочет получать от него помощь. Вообще это все его действительно не касается. Но у Чимина проблемы. ПРОБЛЕМЫ. Чон не может оторвать себя от этой мысли. ПРОБЛЕМЫ. Долги, угрозы, болезнь. У Чимина проблемы. У того самого, с кем Чонгук пил пиво, пел в караоке, целовался до онемения и мечтал остаться на всю жизнь. Пускай он может справиться с ними и один, но Чонгук хочет быть рядом с ним. Никогда Чона так не терзало желание о ком-то заботиться, за кем-то ухаживать, кого-то защищать. Чонгук осознает: эти два года Чимин был один. — Я поступил неправильно, непростительно, но у меня не было выбора. Я должен был остаться и решить эту проблему… Не хватало только сейчас расплакаться, но Чонгук очень близок к этому. Чимин смотрит прямо ему в глаза, и Чон не может понять, что сейчас думает хен. Его темный взгляд становится совсем нечитаемым, нежные губы находятся в полном покое, лицо не выражает ничего. Опустелость-немота-отказ. Белая маска, которой боится Чонгук. Чон вспоминает, что в детстве очень хотел уметь читать мысли. Сейчас бы это было очень кстати. — Боже, ты еще разрыдайся, — вздыхает Чимин. Его голос звучит нежно, легко, очень тепло и мило. Он звучит мягко. Так, как не звучал давно. Таким голосом Чимин общался с Чонгуком раньше. Тихим, спокойным и очень мягким, но при этом полным чувств. Чонгук и подумать не мог, что так скучал по этому голосу. У него мурашки по всему телу и покраснели даже уши. — Твой отец тот еще урод, так что у тебя не было выбора. Наверно, я виноват, что выглядел таким ненадёжным, что ты не смог довериться мне. Я много об этом думал эти несколько дней. Я тебя же не сильно ударил? — Вовсе нет, — с готовностью отвечает Чонгук. — Тогда, когда я выздоровлю, я ударю тебя еще раз, и мы будем квиты. Чонгук смеется и хен вместе с ним. Они вновь вернулись в то время, когда им было хорошо. Чон очень по этим минутам скучал. Но он чувствует, что все же не изменить прошедшего. Его рука не может просто взять и коснуться руки старшего. Он не может просто взять и поцеловать его в лоб или сухие губы. Все уже не может быть, как раньше. — Я устал, — шепчет Чимин, прикрывая глаза. Он не сказал: «Я тебя простил», — но Чонгук чувствует себя прощенным. Хен засыпает, а Чон всю ночь сторожит его чуткий сон, меняет компрессы и устало зевает, поглядывая на дисплей телефона. Он даже не замечает, как сам засыпает у кровати Чимина. Утром Чонгук уходит домой, чтобы переодеться, но обещает старшему вернуться. Дома Чонгук к своей неожиданности застает маму на кухне. Она сидит в темноте уронив голову на стол. Как только она замечает Чонгука, резко вскакивает, а затем падает назад на стул. — Я думала, что ты уехал, — дрожащим голосом говорит мама, вытирая фартуком опухшее лицо. — Нет, просто с другом сидел, — торопливо оправдывается Чонгук, проходя на кухню. — Ты меня ждала всю ночь? — Нет, — она отрицательно качает головой, но видно, что врет. — Я рада, что ты не ушел. — С чего ты вообще взяла, что я должен уйти? Ее лицо побледнело, глаза заблестели, а губы задрожали. Взгляд упал на стол, не в силах выдержать натиска. Она очень-очень его ждала все эти два года. С того дня, как закрылась в комнате, с того дня, как поняла, что потеряла. — Мне жаль, что тогда я не поддержала тебя, — вырывается тихая надрывная фраза. — Я должна была быть с тобой. Чонгук согласен. Она должна была быть тогда с ним. Он всегда считал, что семья, в независимости от того какой он, будет на его стороне. Он ведь даже не сделал ничего плохого. Он просто полюбил. Полюбил того-кого-никогда-нельзя-не-смей-никому-не-говори. Ее молчание, ее побег — Чон думал, что никогда не сможет простить. Но сейчас все немного изменилось. Чимин его простил. Разве это не значит, что и он должен прощать? Неужели эта хрупкая женщина в своем розовом халате, утирающая слезы на глазах, заслуживает столько страданий? Когда-то Чонгук думал, что да. В Америке он временами даже ненавидел ее, вспоминая поворот плеч, спрятанные глаза и равнодушный голос. Она поступила неправильно. Она виновата. Но сколько ей еще придется нести этот груз? Мать всхлипывает и закрывает покрасневшее лицо руками. Она тоже знает, что простить ее нельзя. Понимает, как это больно, как это невыносимо терпеть предательство от настолько близкого и дорогого человека в момент, когда больше всего нуждаешься в поддержке. Но разве могла она поступить иначе? Тень мужа, тень матери, тень когда-то амбициозной женщины. Семейная жизнь сломала ее, загнала в угол. Немота — единственная реакция, которую она могла себе позволить. — Я прощаю тебя. Она резко убирает руки от лица и смотрит на Чонгука. Щеки ее блестят от слез. Тот легко улыбается, чувствуя, что больше не испытывает злости. — Правда? Ты действительно прощаешь меня? — Да, — Чон подходит к матери и садится на корточки, беря ее за тонкую холодную руку. — Я тебя уже простил. Теперь все будет хорошо. Она начинает плакать сильнее и заключает его в крепкие объятия. Теперь у них все точно будет хорошо. Он обнимает ее и наслаждается запахом ее сладковатых духов. Он ведь тоже по ней очень-очень скучал. Мама теперь светится от счастья. Чонгук тоже счастлив, но немного по другой причине. Теперь они с Чимином говорят. Он приходит к нему каждый день и помогает с готовкой и уборкой. Пак все еще кашляет и мучается высокой температурой, но чувствует себя куда лучше. Больше он не злится. Вернее, злится куда меньше. Порой, при упоминании Америки, лицо Чимина сморщивается, словно он съел только что целиком лимон, но в остальное время он выглядит довольно мило и даже улыбается. За неделю болезни Чимина, Чонгук многое узнает. Оказывается, помимо того, что старший работает, он еще и учится на дизайнера. Чон поражается тому, как усердно трудится Пак: и работает курьером, и подрабатывает фрилансом, и учится. Как он только все успевает? В свою очередь Чонгук рассказывает о том, какие навыки получил, что думает делать дальше со своей жизнью и жирно подчеркивает, что обратно в Америку не собирается. Очень медленно, постепенно, шаг за шагом, но они возвращают своим отношениям статус «друзья». Чонгук не знает, хочет ли он большего, но, как и раньше, время с Чимином — бесценно. Идет вторая неделя, Пак уже сам готовит себе еду и не очень-то нуждается в помощи, даже готовится выйти на работу, но Чонгук все еще приходит к нему, и они сидят, как когда-то в прошлом, обсуждая музыку, фильмы, книги, комиксы. Так много вещей накопилось, о которых им просто необходимо поговорить. Временами Чонгук залипает на Чимине. Приклеивается к нему взглядом. Зацикливается на рельефе, на подтянутых мышцах, на красивых изгибах. Он, как и два года назад, вызывает желание. Завязывается узел, путаются мысли. Чон опускает глаза в пол и делает вид, что не понимает собственного расшалившегося пульса и быстро бьющегося сердца. Они с Чимином друзья. Так или не так? Чонгук не уверен до конца. Порой во фразах Чимина мелькает что-то интимное, такие фразы не произносят просто-хорошие-соскучившиеся-друзья. Временами взгляд Пака кажется Чону похабным, а действия провоцирующими: оголение ключиц, запретной дорожки от пупка до лобка, прикосновение к бедру и губы в опасном расстоянии к чужим. Порой Чонгуку кажется, что между ними ничего не кончено. И это его начинает беспокоить. Чон уверен в своих чувствах. Они не изменились с тех пор. Но изменилось многое другое. Он показал себя во всей красе и теперь не уверен в том, что заслуживает любви Чимина. Два года Пак был один. Кинут, выброшен, забыт. Чонгук знал, что Чимину может быть больно, что может быть невыносимо, но ему было все равно. Он слишком был озабочен собой. Имеет ли право такой человек быть с Чимином? Чонгук не знает. Хочется, да колется. О ком надо думать сейчас? О себе? О нем? О них? Какой выбор был бы правильным? О чьем счастье Чонгук должен думать в первую очередь? Чонгук планирует поговорить с Чимином один на один. Надо уже выяснить, что между ними есть, а чего нет. Хен уже успокоился, поэтому до драки уже не дойдет. Они взрослые, рассудительные и смогут прийти к верному решению. «Я очень тебя люблю», — это единственное, что Чон может обещать старшему. И это кажется чем-то не очень значительным… Через два дня Чимину на работу. Чон решает, что пришло время поговорить по душам. Он покупает пиво и молочный шоколад, репетирует речь несколько раз перед подъездом, затем заходит, открывая дверь запасным ключом, который ему щедро одолжил хен. Чонгук доходит до нужного этажа, говорит себе, что он все сможет, делает решительный шаг ко взрослым решениям и слышит спокойный голос, раздражающий вне зависимости от контекста: — Ты точно уверен в этом? Может, тебе все же что-то нужно? На Намджуне вновь его деловой черный костюм. Кажется, он его никогда не снимает. Волосы зализаны, а лицо выражает любовь. Чимин стоит, скрестив руки на груди, облокачиваясь на дверной косяк. — Это всего лишь простуда, — по буквам проговаривает Чимин. Чонгук видит. Он улыбается. Счастливо, тепло, радостно. Улыбался ли он так ему? — Все равно я за тебя беспокоюсь. Возьми деньги, не юли. — Не нужны мне деньги, я сам заработаю, прекрати. О нас и так уже слухи ходят. — Меня они никогда не заботили. — Тебе просто нравится видеть меня своим должником. — Вовсе нет, — смеется грудным смехом Ким. — Мне просто нравишься ты. Вот оно как. Все так просто. Чонгук прижимается лопатками к стене и ничего не слышит кроме своих мыслей. Намджун лучше него в сотню раз. Чон знал это тогда, знает это сейчас. Намджун невероятный человек, которому он только и делает, что позорно завидует. Он сможет сделать Чимина счастливым. Он сделает. «Что можешь ему дать ты?» — спрашивает сам себя Чонгук и натыкается только на свой эгоизм. Эгоистичную-сильную-глупую-такую-как-и-два-года-назад-любовь. Сдалась ли она старшему? Намджун уходит. Через двадцать минут Чонгук находит в себе силы и отдирает себя от стены, на ватных ногах проделывает нелегкий путь в двадцать шагов до двери хена и нажимает на звонок. Чимин улыбается, что-то говорит о погоде, на нем майка и белые пушистые тапочки. У него такие узкие глаза, что когда он улыбается, они превращаются в щелочки. Чонгук очень любит эти глаза. — Я, наверно, больше не приду. Голос звучит замогильно, от него тянет холодом, болью, одиночеством, принятием и смирением. — Что? — изумляется Чимин. — Ты уже выздоровел, нечего мне к тебе ходить, — объясняет Чонгук, смотря только на ключицы, мирясь с мыслью, что никогда уже не дотронется до них. — Знаешь, а Намджун — хороший парень. — Что ты несешь… — Он тебя действительно любит, поэтому тебе стоит дать ему шанс. Знаешь, честно говоря, вряд ли ты найдешь человека лучше. Он и умный, и образованный, и богатый, и интересный, и заботливый, он вообще… «Совсем не такой, как я» — Так, я что-то не понимаю, давай пойдем на кухню и уже там поговорим, — просит устало Чимин, дергая Чона за рукав куртки. — Нет, у меня дела, — младший вырывает руку и пытается не смотреть в пытливые глаза. — Подумай над моими словами. Чонгук хочет развернуться и сбежать. Опять купить билет и куда-нибудь уехать, но на этот раз навсегда. Но Чимин не дает. Хватает за руку и дергает на себя. — Не смей, — тяжело шепчет он, — не смей решать за меня! Все происходит в мгновение ока. Чонгук чувствует удар затылком о стену, морщится от боли, а затем его губ касаются чужие: нежные, дрожащие, отдающие горьким кофе. Младший растерянно закрывает глаза и отвечает на внезапный поцелуй. Проходит минута. Может, две или три. А затем Чон оказывается за дверью с пакетом в руках и дрожью во всем теле. Все, как обычно, идет не так. Что делать в непростых, сложных, требующих оперативных решений ситуациях? Конечно же, бухать. Чонгук даже в Америке так не пил, хотя посещал много веселых вечеринок. Сейчас его прорвало. Он начал пить в подъезде Чимина купленное пиво, потом приехал к Тэхену, затем они перебрались к Юнги, потом назад к Тэхену, потом в бар, потом обратно к Юнги. Еще несколько перестановок. Тэхен и Юнги запираются в туалете. До Чонгука доносятся сдавленные стоны и шум воды. Провал на несколько часов и его трясет полуголый Тэхен, протягивая телефон. Чон примечает сине-лиловую шею и вот-ну-совсем-как-жаль-что-Чимин-не-тут не завидует. На том проводе взволнованная мама. Чонгук умывается и направляется домой. От заработанных в Америке денег практически ничего не осталось. Перефразируем: пить не на что. Чон понимает, что просить у мамы на выпивку это уже на несколько пунктов ниже его достоинства. К тому же она и так сильно взволнована странной-резкой-непонятной-бунтарской переменой в поведении любимого сына. Чонгук отмалчивается, прикрываясь желанием оторваться. Проходит три дня забытья. В голове Чона все еще каша, в груди вихрь чувств, пока лидирует стыд и злость на самого себя. Он вновь не знает, что с собой делать и куда себя девать. В четыре часа дня в дверь раздается звонок. Если Чимин — то это рай. Если Тэхен или Юнги — это реальность. Оказывается, есть и третий вариант. Строгий костюм и насмешка. Если Ким Намджун — это ад. — Привет, — тянет миролюбиво Намджун. — Чего надо? — тут же огрызается Чонгук. Но Кима такое поведение совсем не удивляет, он только шире улыбается. — Ты уже второй человек за сегодня, который так мне отвечает, — откровенничает Намджун. — Да и выглядите вы одинаково. Чонгук ничего не отвечает, решаясь не поддаваться на провокации Кима. Зачем он сюда вообще явился? Позлорадствовать? — Ну не злись так, — расслабленно проговаривает Ким. — Я пришел сюда поговорить о Чимине. Имя задевает. Чонгук вздрагивает и на секунду теряет самообладание. Злость и сердитость сменяется мягкостью и волнительным томлением. Через секунду лицо Чона вновь принимает отчужденный вид, но Намджун все уже видел. Во всем уже убедился. — Вы оба такие проблемные, не находишь? Один от проблем бегает, другой от помощи. Чонгук, ты помнишь, как спрашивал меня, на что Чимин потратил деньги? Чон несмело кивает, отводя взгляд. — Ты понял? Что купил Чимин? Настолько дорогое, что ему пришлось влезть в долги? Ему даже стали угрожать и грозить раздробить череп. Ты узнал? Вы же две недели друг от друга не отлипали. Чонгук не реагирует. Он и так знал, что немного дурак. — А ведь вещь-то была у тебя на виду. Правильно говорят, хочешь спрятать дерево, спрячь его в лесу… — Может, хватит? — прерывает его рассерженный Чон. — Не спрашивал я у него об этом и не догадался. Вообще это меня не касается и я… — Напротив, это имеет к тебе прямое отношение, — строго перебивает его Намджун. — Два года назад Чимин совершил самый безрассудный поступок в своей жизни. Не потому что взял деньги у опасных людей, а потому что потратил их не столько на себя, сколько на одного большеглазого дурачка, который его бросил и сбежал. Так достаточно доходчиво? Чон смотрит на Кима, широко открыв глаза, и все еще не понимает. Или не хочет понимать. — Я помог Чимину вернуть долги и сделал своим должником. Теперь он вынужден горбатиться, чтобы выплатить деньги за квартиру, которую купил для своего несчастного птенчика. «Я поддержу тебя всегда» Чимин никогда не врал. — Он купил ее для тебя, чтобы тебе больше не надо было жить с родителями. Он сделал это для тебя. У Чонгука мир раскололся. Треснул и разлетелся на осколки. Он не может поверить своим ушам. Кружится голова и бешено бьется сердце. Чимин сделал это для него, чтобы спасти. Ради него. Потому что любил. Чон вдруг понимает, что никогда не относился к чувствам хена серьезно. Они были влюблены, но Чонгук всегда считал, что его чувства сильнее, крепче, больше. Он считал себя самым влюбленным, самым чувствующим. А Чимин любит так, просто, легко, как улыбается, как говорит, как живет… Чон никогда не понимал, как больно было Чимину. «Мне было больнее», — вот что он носил в себе всегда, вспоминая отцовский удар, вспоминая свой отъезд и свою оторванную от дома жизнь. Он даже и не думал о чужих чувствах. «Забудет, как забыл я», — всегда утешал себя Чонгук, ничего не забывая. — Если он тебе так не нужен, то оставь его мне, — довольно произносит Намджун, видя по лицу потрясение Чонгука. — Я-то уж знаю, как… Ким не успевает договорить. Чонгук хватает ключи с тумбочки, вырывается из квартиры, хлопком закрывает дверь и бежит. На нем футболка, шорты и тапки. Намджун едва удерживает себя от того, чтобы не рассмеяться вслух. Что один, что другой — два дурака. Таким надо держаться вместе. У Чонгука уходит пятнадцать минут на то, чтобы добежать до дома Чимина. Всю дорогу он думает только об одном. Ему в очередной раз нужно извиниться. Чимин открывает дверь через такие же пятнадцать минут, что совершенно не омрачает радости Чона: хен открыл ему дверь и это главное. Пак проходит в квартиру и ничего не говорит. Чонгук закрывает дверь и идет за ним. — Хен, я бы хотел очень с тобой поговорить, — тараторит Чон. — Да, я тоже. — Правда? — радуется младший. — О, да, я давно хотел с тобой поговорить. Счастье Чонгука длится недолго. Чимин разворачивается и запускает в него какой-то квадратный предмет. Чон успешно уворачивается, а следом в него летит очередная вещь, уже попадая в цель. Пак кидает все, что попадает под руку, Чонгук ловит некоторые предметы, от других пытается увернуться, а еще не оставляет попыток договориться с Паком. Ничего не выходит. Он его совершенно не слышит. Такими темпами он всю комнату перевернет. Чонгук решает не позволить хену этого, подходит ближе и пытается схватить. В очередной раз прилетает по лицу. Чон прикусывает губу от боли и хватает старшего, заваливая на пол и перехватывая руки. — Прости, но тебе стоит успокоиться, ни к чему громить собственный дом. — Иди к черту! Тебя это вообще не касается! — шипит Чимин, пытаясь заехать Чонгуку коленом по животу. — Хен, я понимаю тебя, ты очень зол.… Ай! Не кусайся! Яростная борьба продолжается еще пять минут, пока Чимин не выдыхается окончательно. Чонгук дожидается, пока хен совсем не успокаивается, перестает его кусать и бить ногами. Чон отпускает руки Пака, но продолжает сидеть в его ногах на всякий случай. — Давай спокойно поговорим, — просит Чон. — Нет, не хочу, — продолжает отпираться Чимин. — Хен, давай попробуем. Ты скажешь мне, что тебя тревожит, а я… — Что меня тревожит? Я тебе расскажу! Ты кинул меня на два года! Свалил в Америку и забыл! Ни разу не написал и не попробовал объясниться! Для тебя я купил эту проклятую квартиру, думал, что тебе понравится и ты.… Два года! Ты не представляешь, как я тебя ненавижу! Чонгук молчит. Все справедливо. — А я тебя люблю, — не найдя ничего в свое оправдание произносит Чон. — Иди ты к черту! — Очень люблю. — Не верю. — Как я могу это доказать? — Не нужно мне доказательств… Голос Чимина становится печальным и надрывным, а глаза начинают блестеть от слез. — Я просто, — старший закрывает глаза руками. — Я просто хотел быть с тобой. Надо что-то сказать. Ну же, Чонгук! Чон понимает, что если сейчас не найдет нужных слов, не найдет способ перевести вскипающую в груди лаву в слова понятные другому человеку, он потеряет Чимина навсегда. Что угодно, но что-то должно быть. Чон в панике разгребает завалы памяти, пытается найти красивые слова, старается выбрать что-то особенное, но ничего не идет. В самый важный момент на Чонгука напала немота. Чимин начинает всхлипывать. Тут Чонгук не выдерживает, понимая, что сам сейчас будет рыдать. Позорно-долго-сопливо, как совершенно не пристало рыдать парням его возраста. А он будет. Потому что он еще не знает, как успокаивать, как строить отношения, как любить, как банально жить. Почему все должно быть обязательно таким сложным? — Было бы классно, если бы ты опять влюбился в меня. Больше Чонгук ничего не может придумать. Было бы действительно классно. Всхлипы прекращаются. Воцаряется тишина. — Ты дурак, — Чимин убирает руки от лица, а Чон кивает, выражая согласие. — Не прощу, если ты опять оставишь меня. Больше не надо слов. Наконец они пришли к соглашению, к единению, к компромиссу. Чонгук чувствует, как сердце стремительно обращается в огненный пульсирующий шар и от этого болит грудь. Он убирает волосы Чимина с лица, думает о том, как же он невероятно-поразительно-исключительно-красив, а затем тянется к губам. Чимин смело подается навстречу, судорожно выдыхая, хватая Чонгука за широкие плечи, словно за спасательный круг — желая или спастись, или не упустить. Чимин всегда невероятно целовался. Его горячий и влажный язык проникает в рот Чонгука, тот встречает его неловко и чувствует, как каждый его мускул напрягается, как внизу живота начинает покалывать. Он отвечает развязней, целует Чимина. Ц Е Л У Е Т Ч И М И Н А. Спустя два года он наконец может так касаться его губ своими губами, языком его языка. Одной этой мысли достаточно. Чонгук чувствует, как натягивается ткань на его шортах. У него встает. — Реагируешь все так же, — усмехается Чимин, отрываясь от поцелуя, и рукой обхватывает член Чонгука через шорты. Чон шумно дышит Паку в шею и неуверенно двигает бедрами. — Я не отдам тебя Намджуну, — горячо шепчет Чонгук, забираясь рукой под футболку Пака, ощупывая рельефный живот и крепкую грудь. — Никому не отдам. — Да будто я к кому-то уйду. Чонгук вжимает его в пол всем своим весом и целует так, как мечтал целовать два года назад, все два года в разлуке, эти две недели, когда не мог целовать. Чон целует Чимина так, как должен. Старший извивается под ним, дрожит всем телом и издает невообразимо приятные звуки, которые еще больше разжигают огонь. Чонгук все целует Пака, а рукой водит по его груди, пока не задевает вставший чувствительный сосок, заставляя старшего издать звонкий стон. Чимин запускает дрожащую руку в трусы Чонгука и сжимает вставший член. Чон отчетливо ощущает, что еще немного, и он кончит, просто потому что Чимин здесь, Чимин целует его, Чимин так трогает его. Пак медленно проводит рукой вверх-вниз, затем сжимает в кулаке влажную головку и массирует, заставляя Чонгука стонать. Чон решает не оставаться в долгу. Он стягивает шорты и трусы старшего одним движением, чтобы видеть член. Очень глупо радует, что Чимин течет. Он точно так же возбужден. Они ритмично надрачивают друг другу, развязно целуясь, вжимаясь друг в друга, словно желая слиться, срастить где-то в области грудной клетки. Чонгук отрывается от поцелуя и внимательно разглядывает раскрасневшегося влажного Чимина со слюной на губах. — Я два года думал о том, как ты себя трогаешь, думал, как ты сжимаешь свой член и выстанываешь мое имя. — Ты о себе высокого мнения, — усмехается Чимин, давя большим пальцем на головку члена Чонгука. — А ты? — с придыханием спрашивает Чон, толкаясь в ладонь старшего. — Ты думал обо мне? Чимин улыбается нахальной улыбкой. Это не ответ, не признание, не откровение, но Чонгук уже в красках представляет, как Пак думает о нем, как сидит перед компьютером, широко раздвинув ноги и надрачивает свой член, думая о том, как он его касается. У Чонгука голова идет кругом, во рту пересыхает, он двигает ладонью все быстрее вверх-вниз, ловя срывающиеся с губ Чимина стоны. Чон наблюдает, как двигается кадык хена, как выпирают соски на белой ткани футболки, как напрягаются мышцы живота. Чонгук хочет большего. Все такое красивое, соблазнительное, желанное. Но Чон понимает, что не дотерпит. Чимин ритмично водит рукой и улыбается самой развратной улыбкой. — Чимин-а, — шепчет Чонгук ему на ухо. — Я, правда, люблю тебя и больше никогда не… Чон кончает, цепляясь зубами за мочку уха старшего. Чимин судорожно выгибается, зажмуривает глаза, и Чонгук чувствует, как хен изливается ему в руку. Они долго лежат, даже после того, как восстанавливается дыхание. Чонгук лениво целует Чимина в шею, подбородок, губы. Он старательно помечает его, усваивая отныне и навсегда: «Чимин только мой». Вечером Чонгук звонит маме, предупреждая, что сегодня останется у хена и уже морально готовится к тому, что однажды ей скажет, что останется с ним навсегда. Они укладываются на кровати совершенно непригодной для двоих и не сказать, что это минус. — Значит, Намджун, — усмехается Чимин, утыкаясь носом в грудь Чонгука. — Он хороший, правда, но я тебя ему все равно не отдам. — Он мой друг, — в очередной раз напоминает старший, щипая Чона. — Кстати, однажды вы с ним на улице ссорились, почему? Что он сделал? — Он меня поцеловал против моей воли. «Нет, все же терпеть его не могу», — раздраженно думает Чонгук, крепче обнимая хена. — Ты еще много ему должен? — Прилично, так что горбатиться мне на него еще долго. — Я тоже буду работать! Так будет быстрее. — Ты не обязан. — Обязан, это ведь и моя квартира, да? Чимин смеется, натягивая одеяло почти до ушей, пытаясь скрыть этим свое смущение. — Я ведь могу тут остаться, да? — продолжает добивать Чимина младший. — Я отлично готовлю! А еще великолепно делаю минет! — А ты все такой же извращенец, — смеется старший. Они еще долго говорят о том, что нужно сделать. Утром вот обязательно надо убраться. Еще надо купить продукты. Да, а в ванне барахлит кран. Так многое уже надо сделать, устроить, решить. Чонгук уже знает, как отреагирует Тэхен, когда он ему расскажет, что они вновь с Чимином вместе. А еще надо срочно искать работу! Чтобы побыстрее отвязаться от Намджуна. Чонгуку надо очень-очень постараться, но он готов меняться. Да, возможно в прошлом все было не так гладко, но он принял свои ошибки, теперь он будет стараться для них двоих. Чимин засыпает первым. Чонгук ласково поглаживает его по волосам и не может поверить в свое счастье. Теперь он точно не упустит свой шанс. — Я вернулся, — шепчет сонно Чон, прижимая к себе Чимина и вдыхая знакомый запах тела. Они со всем справятся. Вместе. Теперь все точно будет хорошо.