счастье

       Все, что знает Джису — становится хуже, с каждым днем, мысли словно перестают принадлежать ему, зрение становилось хуже с каждой минутой, Джису знал, что впереди его ждет — темнота. Хотя, казалось, темно уже так чертовски давно, что едва ли может выглянуть солнце.        Джису приходит в себя после операции и все вокруг кажется слишком светлым, боль не чувствуется вовсе от этого кажется, что он растерял способность чувствовать, страх пробирает сильнейший, рядом никого нет — огромное белое ничего. — Ты очнулся, — раздается голос где-то рядом, и Джису начинает приходить в себя стремительнее.        Воспоминания рушатся с огромной силой — опухоль, операция, Сокмин. — Лежи, тебе нельзя двигаться, — говорит Сокмин, осторожно касаясь руки Джису. — Все прошло успешно, ты можешь отдохнуть.        Джису впервые действительно отдыхает, отчаянно хватаясь за чужое тепло.        Ночью в палатах ужасно холодно, даже с учетом того, что на улице жаркое лето. Холод — не из-за погоды, а из-за самих пациентов. Словно все вокруг окутано смертью, разочарованием, отчаянием и ужасной, пробирающей до мурашек, тоской. Джису тоскует тоже — по дому, по матери, по своей прежней жизни, когда самым большим недугом была боль в ногах от долгой практики. Сейчас — мечта покорить мир — лишь пустой отголосок прошлого. От прежнего Джису — только имя.        Джису греет свои пальцы о горячую кружку чая, прикрыв глаза и наслаждаясь спокойствием. Недолгим, гнетущим и ломающим внутренности спокойствием. Быть спокойным, принимая свою смерть — это ли не безумие? — Тебе нужно спать, — Голос Сокмина нарушает повисшую в воздухе немую истерику, в который уже раз. — Но я принес песочные печеньки. — Не делай этого с собой, — просит его хрипло Джису, отворачиваясь. — Уходи. — Не тебе решать, что мне делать и что мне чувствовать, — резко отвечает Ли. — Моя боль — моя. Ты все равно ничего не теряешь. — Ох, правда? — Джису усмехается. — Как же все у тебя, черт возьми, просто. — Помнишь, что ты сказал мне в ночь перед операцией?        Джису молчит. Он вздыхает, поворачиваясь к Сокмину, и отбирает у него упаковку с печеньками, кивая на свою койку, прося сесть. — Все будет в порядке, — заверяет врач. — Конечно будет, — улыбается Джису, совершенно спокойно, словно не его жизнь стоит на кону. — Ведь я продержался так долго только благодаря тебе.        Дни в больнице проходят лениво, Джису не может нормально двигаться, а в последние дни и видеть. Все вокруг него становится полностью черным в день перед его смертью. Сокмин старается сделать так, чтобы было не больно — выходит сносно. Хотя только рядом с Сокмином на лице Джису — искренняя улыбка. — Я не вижу, — говорит он. — Совсем ничего… — Все в порядке, я рядом, — Сокмин мягко касается его руки, успокаивая.        Джису просил не быть рядом — потому что будет больно и обидно. А еще Сокмин точно начнет винить себя, хотя вся вина разве что на вселенной. Но кто они такие, чтобы сопротивляться такому чувству, как любовь? — Твои родители, — выдыхает Сокмин в одну из ночей. — Они не приедут? — Нет, — качается головой Джису, поджимая губы. — Моя мама думает, что я счастливо проживаю свою жизнь в Париже. Пусть лучше так и думает. Если уж я ухожу, то заберу хотя бы ее боль с собой. — Но кто будет помнить? — Ты.        В пустых глазах Джису можно разглядеть намного больше, чем полное безразличие. Там — целый мир, пусть и окутанный темнотой, там — оживленная сцена, танцы, песни, толпа, кричащая его имя; счастливые улыбки, смех, веселье, шутки; одиночество, тоска… любовь.        Губы у Джису — сухие, но сладкие, как его излюбленные песочные печенья, кажется, что он весь сейчас рассыпется и потом не соберешь обратно. Джису худой и бледный, но это не делает его менее красивым, просто слишком хрупким. Сокмин целует его осторожно, с нежностью, вкладывая чувства.        Последнее, что чувствовал Джису в этой жизни — любовь. Сокмин хочет верить, что в его стеклянных глазах было счастье.