(Не)любовь

На столе среди бумаг и отчётов Робин находит цветок. Свежие цветы для Арабасты — безумно дорогой и редкий товар, позволить себе который не может даже королевская семья. Пустыня рождает лишь песчаные бури и дикие колючие сорняки, которые способны выжить в любых условиях. И кактусы, разумеется. Но цветки кактуса намного меньше, не имеют запаха и насыщенного цвета. В руках же у Робин белоснежный бутон, упругий и крепкий, словно его только что сорвали и небрежно швырнули на стол. Сэр Крокодайл и цветы? Нет, слишком абсурдное сочетание. Робин пожимает плечами и не придаёт особого значения своей находке. В течение недели она натыкается на засохшие и влажные бутоны в разных местах казино, напоминает себе ничему не удивляться, но всё-таки не выдерживает. — Позволите дать совет? Сэр Крокодайл надрывно кашляет в кулак, смотрит на неё со звериной злобой. Робин принимает это за готовность слушать. — Не стоит выращивать олеандр как комнатное растение. Все его части — от лепестков до корней — ядовиты. Я думала, что вы в курсе, сэр. — Я ничего не выращиваю, — хрипло отвечает Крокодайл. У него такой вид, будто советы Робин застряли в глотке и мешают дышать. — Это другое. — Что же? Крокодайл молчит, а взгляд его холодеет с каждой минутой. Робин пожимает плечами и уходит, наступив сапогом на целую ветвь белоснежных цветков. Они испачканы кровью, и до двери от ног Робин тянется бледно-розовый след. За неплотно прикрытой дверью раздаётся сдавленный кашель, почти стон — и звук, который Робин безошибочно определяет как рвоту. Жаль, красивый был ковёр. Она читала об этом… феномене, но никогда не видела вживую. Ей почти интересно, какая женщина отказалась разделить с Крокодайлом судьбу и ложе, почти хочется подсмотреть, как обычно невозмутимый босс вытаскивает изо рта бутоны и ветви, царапая язык и нежное нёбо. Наверняка он в ярости иссушает всё — до самых корней, но яд уже проник в его плоть и кровь, медленно убивает. Робин никогда не приходилось жевать листья олеандра, но она уверена: неразделённая любовь сэра Крокодайла горька на вкус. При ней приступ скручивает его всего один раз. Сэр Крокодайл выплёвывает прямо на отчёт бело-алый комок влажных листьев, превращённых слюной в склизкое и мерзкое нечто. То, что лепестки забивают дыхательные пути, очевидно, как и острая боль, с которой новые бутоны распускаются в его лёгких — Робин видит расширенные зрачки и стиснутые на подлокотниках пальцы. Ухмылка Крокодайла бледная и тусклая. — Я всегда знал, что меня убьют цветы, — говорит он, глядя Робин в глаза. Она не отводит взгляд. — По крайней мере, это красивая смерть. — Хотите её ускорить? Крокодайл приближается к ней, нависает, но не берёт пальцами за подбородок, вообще не прикасается — ни руками, ни одеждой. — У меня иные планы на ближайший месяц. Не торопи события. — Но… — Робин сама протягивает ладонь к его лицу и ловит бутоны, что падают изо рта при каждом слове. — Вам осталось недолго. Сомневаюсь, что за месяц вы найдёте ту, кто отравила вас своей нелюбовью. Крокодайл кривит губы в незнакомой, странной улыбке. — Уже нашёл, — говорит он, и Робин сминает бутоны в кулаке.