Ему отвратительно никак

      Дождь. На улице вновь отвратительный ледяной дождь. Острыми каплями врезается в землю, мочит одежду, стучит по крыше.       И, непонятно как, но по мозгам тоже стучит. Хотя, может быть, так только кажется.       Юнги болтает душой и ногами над пропастью. И если первое — метафорично, то второе — вполне реально. Пятнадцатый этаж. Скользкий борт. Периодические порывы ветра. Одно неловкое движение, и он превратится в месиво на асфальте.       Да и плевать, в общем-то.       Потому что ему отвратительно никак.       «Хён, смотри какой закат красивый!»       «Да, — Мин кивает в такт собственным иллюзиям. — Очень красивый».       На горизонте чёрные тучи, молнии сверкают, и плотная стена из ливня.       А у Юнги закат.       Оранжевый, с розовыми облаками и молочно-голубым небом.       Потому что так надо. Потому что так правильно.       «Ой, хён, глянь-ка, у меня волосы под цвет солнца!»       И правда. Локоны рыжие-рыжие. Почти сливаются с небом. А ещё улыбка яркая. И если волосы солнце лишь скромно дополняют, то улыбка его полностью затмевает.       Потому что даже всемирное светило не может тягаться с Пак Чимином.       И из людей никто не может тягаться с Пак Чимином, ибо он такой один на семь миллиардов. Да и даже на десять миллиардов всё равно был бы один.       Уникальный экземпляр.       С карими глазами, с белыми ровными зубами, короткими милыми пальцами, звонким мелодичным смехом, пухлыми губами, которые когда видишь — не сомневаешься, что они невероятно сладкие на вкус.       И рыжими волосами, которые даже после окраски остались поразительно мягкими.       Идеальных людей не бывает, говорите? Что ж, тогда вы не знакомы с Пак Чимином.       А вот Юнги знаком.       Был знаком.       Он поднимает голову вверх и подставляет и так влажное лицо холодным противным каплям. Легче, если честно, не становится. Наоборот, только хуже, потому что по промокшему насквозь, почти до органов, телу пробегает очередная стая мурашек.       «Хён, меня в больницу кладут, на операцию, так что я не смогу сегодня… Но ты не переживай, там ничего серьёзного, через неделю оклемаюсь. Потом снова пойдём на ту крышу, да, хён?».       И действительно, через неделю Мин идёт на крышу. Вот только он совершенно один, и в борьбе против беспощадной реальности теперь никто не прикроет спину. А ещё мир вокруг почему-то чёрно-белый, как в старых фильмах, хотя раньше был цветным.       Рыжий цвет остался только в воспоминаниях.       И солнце светить перестало.       Дождь льёт уже два дня, и, кажется, будет лить ещё плюс-минус вечность.       Если Пак Чимин говорит вам, что у него что-то несерьёзное — это наглейшая ложь.       На самом деле, в мировых масштабах — правда, несерьёзное. Подумаешь, очередной летальный исход на больничной койке. Таких же случаев тысячи.       Но у Юнги проблема в том, что Чимин для него — и есть «мировой масштаб». И у Мина пару дней назад наступил индивидуальный апокалипсис. Человечество в составе Мин Юнги вымерло, потому что не стало Чимина.       Холодно, пусто, одиноко. Сердце покрыто инеем, горло перетянуто колючей проволокой. Хочется заорать, избить кого-нибудь, исполосовать себе руки лезвием, покурить, в конце концов, но Мин не может. Он просто сидит на крыше, балансируя над пропастью, со стороны наблюдая, как его затягивает в тоску и отчаяние. Как тело и душа в замедленной съёмке рвутся напополам; как пустые, безразличные и тёмные глаза наблюдают за падающими каплями уже добрых несколько часов.       А кому он, собственно, теперь нужен?       Раньше у Юнги был Пак Чимин. Прибегал каждый день, играл с ним в баскетбол, еду готовил. Иногда откровенно тошнотворную, но Мин всегда доедал всё до последнего кусочка.       И дорамы он с ним смотрел, даже самые сопливые, а потом сопел в плечо, в унисон голосам актёров этих самых дорам. И любил его, Юнги, безумно.       «Хён… Я… Я больше так не могу. Кажется… кажется, ты мне нравишься… Извини».       Пак хотел тогда убежать, и не надеясь, видимо, на взаимность, но Мин не позволил. Поймал за запястье, назвал полным придурком, а потом поцеловал.       Прямо в пухлые губы.       Давно манящие, на самом деле, но Юнги в этом даже себе не признавался. До того момента.       Они целовались так, будто только этого и ждали всю жизнь. Голодно. Хищно. Безумно. До искр из глаз. До покусанных губ. Выпуская внутренних демонов. На грани абсолютного сумасшествия. Будто бы завтра конец света.       Через этот долгий поцелуй Мин без слов понял, насколько же сильно Чимин его любит. И насколько сильно сам любит его в ответ. Это чувство было сравнимо с тем, которое испытываешь, когда стоишь на самом краю Мироздания, расставив руки, словно в сцене из «Титаника».       Пак после расплакался, как девчонка. И обнял крепко-крепко. А потом много улыбался, как самый счастливый в мире человек, отчего глаза превращались в маленькие щёлочки. Затем осмелел: целоваться лез весь остаток вечера, краснея при этом неимоверно.       А дальше и вовсе остался на ночь. Самую чудесную ночь в миновой, чёрт её дери, жизни.       Раньше у Юнги был Пак Чимин, и это ужасное слово «был» кромсает тело и душу на маленькие кусочки. Такое не утопишь в алкоголе, не выдохнешь в сигаретном дыме. И даже наркотики тут не помогут, потому что проще посчитать все дождевые капли на земле, чем забыть Чимина.       Потому что сам Чимин, если честно, настоящий наркотик. От него зависишь, им упиваешься, в нём нуждаешься, словно в воздухе, его безумно хочешь и вожделеешь.       Чимин тёплый, Чимин уютный, Чимин самый что ни на есть бесподобный. Чимин любящий, мягкий и пушистый. Похож на облако или пёрышко, или на то и другое одновременно. Его хочется тискать, обнимать и не отпускать до конца своих дней.       И этот «конец дней» наступил, но вот только не для Юнги, и от этого больно до тошноты, ужасно до чёрных дыр в теле.       Он теперь один. Абсолютно один, против всех, и никто не сможет ему ни помочь, ни вытащить из пропасти, в которую он сейчас полетит.       Юнги отвратительно никак, а Чимин несомненно наркотик, потому что от него тоже в конце умираешь. Да и в пресловутом «Титанике» вообще-то плохая развязка.       Мин несётся с крыши во тьму. И улицы, и собственного сознания.       Чиминни, теперь мы снова будем вместе. И у нас в запасе целая вечность.