fatum

      Он смотрит на свое отражение, и мучительная мысль медленно раскрывается черным — цвета Люциса — цветком: каково это, быть рожденным, чтобы пойти на убой? Истинный Король, Король Света — все это были красивые названия для самопожертвования. Долгие столетия в кольце Люцисов накапливалась сила ушедших правителей, и надо же ей было остановиться на нем, на Ноктисе.       Когда он очнулся в тюрьме посреди холодного моря, когда увидел себя в отражении воды, он понял — много лет прошло. Не существовало больше двадцатилетнего Нокта, был лишь король Люциса — тот, кто обязан был высвободить всю силу своего рода, пожертвовав своей жизнью ради изгнания тьмы. На пальце сидело кольцо, и Ноктис боялся к нему притронуться, словно оно приросло к коже, слилось с ней, доказывая неизбежность судьбы. Теперь он, как и его отец, будет постепенно слабеть, отдавая силу родовой реликвии. Все ради того, чтобы изгнать чуму, завладевшую миром еще во времена богов.       С пирса Галдин доносилось нетерпеливое перешептывание демонов. Они метались в волнении, видя его катер, но не решались приближаться к воде. Несмотря на пелену тени, что опустилась на мир, несмотря на запустение и осквернение, Ноктис узнал места, где они с друзьями бывали не раз. Он привычно обнажил меч, рукоять удобно легла в руку. Демоны испарялись со страшными криками, чтобы вновь воскреснуть где-нибудь неподалеку.       После боя Ноктис взглянул на свои дрожащие руки, провел по длинным волосам и лицу, поросшему щетиной. Он, черт возьми, был так слаб. Двадцать лет его готовили к тому, чтобы он одолел тьму, но даже столь долгого времени оказалось недостаточно. Чем он занимался все эти годы? Ссорился со всеми, сбегал из-под надзора королевских слуг, чтобы порыбачить у маленькой речки Инсомнии, веселился с Промпто, отлынивал от обязанностей, много думал и мало делал. Пытался уйти от страшных вопросов вроде «что будет, когда отец умрет?» или «достоин ли я быть королем?» Ему давали образование, его учили сражаться, но он от всего отказывался, предпочитая получать удовольствие неповиновения, нежели силу послушания. Он провел свою жизнь так, как хотел, но теперь был слишком слаб, чтобы исполнить предназначение, высеченное на его роду руками самих богов.       В детстве отец часто рассказывал ему историю о Шестерых, что создали Эос, и о людях, возомнивших себя выше бессмертных. Жители Сольхейма изобрели механизмы, которые умели ловить молнии, но поплатились за свои амбиции. Шестилетний Ноктис считал это волшебной легендой, но теперь, когда боги открыли ему истину, он понимал, что на самом деле это дидактика, которая выжжена на пустынных землях северо-запада: гордыня и тщеславие грозят смертью.       Маленький Ноктис боялся гнева Астралов, но отец раскрывал перед ним ладони, на которых горячий огонь танцевал в обнимку с извилистой молнией, и говорил: тебе не нужно бояться, мой сын, боги всегда были на стороне людей, и доказательство этого — магия, которую они подарили нам. Магия давалась только роду королей Люциса, и те хранили ее и использовали во благо народа. Ноктис тоже владел этим даром, но почувствовал его лишь тогда, когда проснулся в ослепительно белой комнате дворца Тенебры и ощутил внутри себя пугающую пустоту, словно лишился чего-то очень важного. Это так сильно напугало его, что он решил, будто потерял свое тело. Позже Луна объяснила, отчего так случилось: «Это магия Кристалла. Ты всю жизнь чувствовал ее, но сейчас лишился».       Тогда, раненный, беспомощный, Ноктис ощущал себя жалким. Несколько дней он не мог встать с постели, а в остальное время приходилось пользоваться инвалидной коляской. Когда отец смотрел на него, Ноктису хотелось кричать — это был взгляд, полный сожаления, горечи и вины. В нем читалось «не успел», «не защитил». Ноктис не умел говорить взрослыми словами, поэтому он не мог сказать отцу, что ни в чем его не винит. Те слова —«Я никому не позволю причинить тебе боль» — были лучшим, что он когда-либо слышал в своей жизни. И он так обрадовался, — отец рядом, он здесь — что заплакал от счастья.       Луна, с которой он тогда познакомился, была Оракулом, то есть целительницей, которая умела общаться с Астралами. Ноктис, никогда прежде не приближавшийся к богам так близко, спросил, может ли она получать от них послания, вроде прогноза погоды или будущих событий. Луна в ответ рассмеялась и ответила, что к богам можно обращаться лишь по очень важным причинам и что сами они редко вмешиваются в жизни людей. А прогнозы погоды, как потом оказалось, умел делать даже Игнис.       В Тенебре Ноктис узнал много нового, о чем отец ему никогда не рассказывал. Например, о связи рода Люцисов с Оракулами. Луна рассказывала ему о древнем короле, что сражался бок о бок с Оракулом, на чьей стороне был глас богов, и сила их была поистине несокрушимой. Луна была старше, но никогда не говорила с ним свысока. Она смотрела в глаза и светло улыбалась, и Ноктис, когда видел ее, думал, что она очень красива. Он подумал, что именно такую невесту хотел бы себе, когда вырастет: чтобы она была такой же доброй, чтобы от одного взгляда на нее хотелось жить.       И, протягивая к ней руку в тот самый момент, когда войска Империи окружали ее, он с ужасом понимал, что эти мечты никогда не сбудутся.       Ноктис был слаб. Хотя именно он был носителем магии, ему так никогда и не удалось превзойти мастерство Игниса. Он учился без особого упорства, но мысль о том, что он, наследный принц, не мог превзойти даже королевскую глефу, выводила из себя и заставляла временами работать на износ. Но каждый раз он покидал зал либо с ожогами, либо с ног до головы мокрый. У Игниса даже прическа не портилась. Никто не винил Ноктиса в том, что он не мог полностью пробудить в себе магию, но это было недостойно сына короля. Он злился сам на себя и, разочаровываясь, часто бросал тренировки, ощущая себя калекой. В такие дни хромота особенно усиливалась.       Игнис клал два пальца ему на лоб и ладонь — на грудь.       — Вот здесь и здесь, — говорил он, и пристальный взгляд его был кристально чистым. — Не лги себе, Ноктис. Ни своему разуму, ни своему сердцу.       Ноктис отмахивался — и уходил. Он возвращался к себе в квартиру, где то ли пытался спастись от одиночества, то ли прятался в одиночестве, и ел дешевую лапшу в стаканчиках, а мусор складывал прямо под ноги. Он совсем не был грязнулей, наоборот, королевское воспитание въелось в его кожу, но иначе он не мог — хотелось чувствовать, что он больше не во дворце. Ощущение свободы, когда можно есть, что хочешь, и не выносить мусор неделями, порою приносило облегчение, а порою тяжело лежало на плечах.       С детства он был заперт во дворце и искал всевозможные лазейки, чтобы выбраться наружу, сбежать куда-нибудь и поставить на уши всю прислугу. Когда ему исполнилось двенадцать и Игнис сообщил, что образование все так же будет индивидуальным, Ноктис, которого дворец уже душил, настоял на обучении в школе. Он сказал это резко, неожиданно даже для самого себя. Отношения с отцом были натянутыми и неприятными, с остальными он вовсе не хотел встречаться, особенно с Гладиолусом, который лупил его, словно хотел синяками напечатать на нем карту Эоса. Хотелось хоть немного отстраниться от дворца, от королевства, увидеть хоть каких-нибудь людей, кроме тех, что ходили по бесчисленным коридорам. Игнис был удивлен этой просьбе, и Ноктису пришлось лично, с поклоном, просить отца о переводе в школу.       Тот тронул его за плечо, заставляя поднять голову, и дал свое согласие.       Спустя год обучения он понял, что школа не намного лучше индивидуального обучения. Ноктис, выйдя в общество, обнаружил в себе такую застенчивость, что очень быстро закрылся от всех одноклассников. К нему как к принцу с самого первого дня было обращено много внимания, десятки глаз провожали его в коридоре, о нем говорили везде, даже в туалетах, и Ноктиса это смущало. Никто не решался подходить к нему, и он не приближался в ответ. Он никогда в жизни так не боялся — даже когда лежал на земле в чужой крови.       Но учиться в школе было гораздо проще, чем во дворце. Там над ним не стоял Игнис, и нужно было всего лишь выполнять домашние задания и решать тесты в конце семестра. К тому же, многие его одноклассники часто вытворяли что-нибудь неподобающе смешное, и ему было весело в их компании. Куда приятнее, чем скучная лекция по политологии.       Единственным его другом был Промпто. Их встреча произошла как-то неожиданно, и Ноктис не знал, почему именно он решил подойти первым. Промпто был неуклюжим, одутловатым, медлительным, но отчего-то не вызывал отторжения, наоборот, Ноктису показалось, что он очень добродушный. И, наблюдая за его странными незаконченными попытками вновь завести разговор, он, как это ни странно, чувствовал себя польщенным. А когда в старшей школе Промпто подошел к нему, как старый друг, и толкнул в плечо совсем не по-королевски, Ноктис не сдержался, чтобы тоже повести себя не как принц. Может, внешность у него и изменилась, но сам Промпто оставался все таким же наивным и добрым. И, как оказалось, общаться с людьми было довольно просто. Только вот Промпто ему было достаточно.       Но жизнь в собственной квартире не помогала забыть, что он принц, на которого возлагали надежды. Когда он возвращался во дворец и видел отца, где-то внутри всегда происходили перемены. С каждым годом король Люциса менялся. Когда-то черные, его волосы заметно посерели, особенно на висках, где седина белела серебристым налетом. Он заметно хромал и в какой-то момент взялся за трость. Морщины вокруг глаз становились все глубже, скулы острее. Он все еще был полон королевского достоинства и неколебимого спокойствия, но Ноктис видел старость. Старость и усталость, которые забирали у него отца. Это причиняло боль.       От боли он бежал. Казалось, если закрыть глаза, забыть, то все вернется на круги своя. Устроиться в кафе на вечернюю смену, чаще ездить на рыбалку, пугая чаек на берегу вместе с Промпто, больше заниматься учебой. Однако ответственность росла, становилась ощутимее, и Ноктис злился. На себя, потому что не желал принимать ее, и на отца, который доверял ему, хотя они общались так редко.       Эту боль он выражал. В основном на тренировках с Гладио. Он ломал деревянные мечи в щепки, сражаясь неистово, словно со злейшим врагом, и Гладиолус наверняка принимал это на свой счет. Хотя он не был глуп и понимал, что с Ноктисом что-то происходит, сам Ноктис никогда не шел на разговор. Он закапывал все в глубине души, намереваясь забыть, но потом, когда шрамы зарастали, они начинали ныть, словно где-то там, под швами, остался еще гной. Но это было лучше, чем признаваться кому-нибудь в собственной слабости. Его и так наверняка считали слабаком.       И, казалось, удача улыбнулась ему, судьба дала шанс отвернуться от близившихся бед. Отец сообщил о свадьбе с Лунафрейей. В этом не было ничего хорошего, лишь обязательная формальность в условиях невыгодного договора о мире. Но он так сильно соскучился по ней. Они вот уже много лет поддерживали переписку с помощью книги — Луна присылала ему новости из Империи, цветы Тенебры, открытки из Альтиссии, она интересовалась его здоровьем и говорила, что, если нужна ее помощь, она найдет способ добраться к нему и исцелить. И не было ничего лучше новости о том, что они наконец-то смогут увидеться лицом к лицу. Ноктису не хватало ощущения, запомнившегося с детства, — что его держат за руку, не давая упасть. Прошло много времени, они оба изменились, и все же он жаждал увидеть ее, как друга, как девушку, которую считал самой красивой и которую когда-то мечтал увидеть рядом с собой.       А потом за несколько дней погибли люди, которых он любил больше всего на свете.       Кор сказал ему: «Король мертв». Это все, что он услышал, больше никакой информации не было. Где-то там, в развалинах разрывающейся огнем Инсомнии, покоился его отец, сто тринадцатый король Люциса, а он не мог даже вернуться. Не мог найти его и похоронить достойно, с тем уважением и почтением, которое он заслужил, потому что Регис Люцис Кэлум был великим королем. Его любили, ради него жертвовали, и он был человеком невероятной силы, раз умел принимать эти жертвы.       Ноктис на берегу моря, Ноктис с трясущимися руками, постаревший на десять лет, знал, каково это — принимать жертвы.       Двадцатилетний Ноктис, отправившийся в путешествие ради встречи с леди Лунафрейей и узнавший о гибели отца, не знал, что такое смерть. В номере придорожной гостиницы он сидел, низко склонив голову, и горевал, и горе высыхало у него на лице. Он так никогда и не сможет остановить отца, сказать ему, стоя лицом к лицу: «Я здесь, папа». И он так и не успеет доказать, что не слабак, не заставит его гордиться.       Как только он сумел смириться со смертью отца, погибла Луна. Архей и Раму показали ему, какой огромный путь проделала Луна, чем она пожертвовала ради того лишь, чтобы они дали Ноктису шанс на завет. Она протоптала дорогу для него и его друзей, по которой они послушно шли. Она, как и в детстве, помогала ему познать больше, чем он представлял, — самих богов и их благословение. А также будущее, которое им предначертано сотворить. И ушла, сумев напоследок подарить и свое благословение — исцеление Оракула.       Его любовь, похороненная где-то в водах Альтиссии. Ноктис был слаб и не сумел защитить ее, но Луна, не думая, отдала ему все, что имела, даже последние крупицы жизни. Она верила в него. И Ноктис не знал, как оправдать это доверие.       Затем, когда он очнулся следующим утром и встретил взгляд Игниса, пустой и ничего не выражающий, он понял, что это еще одна жертва, с которой ему придется мириться.       Зачем, зачем все они делали это? Почему теряли ради него себя и все самое дорогое? Разве достоин такой слабый король таких огромных жертв? Почему Ноктис должен был нести за них эту ответственность?       Он жил наедине с этими вопросами несколько дней. За это время они успели решить основные проблемы с первым секретарем Камелией и сесть на поезд, отправляющийся в Грале — столицу Империи. Ноктис был потерян и зол, поэтому какое-то время держался в стороне от друзей, однако когда вернулся, встретил его лишь холод.       — Ты не король. Я в такого короля не верю, — сказал Гладио.       Промпто попытался вмешаться, Игнис осек его, но тот не забрал своих слов назад. Ноктис пришел в бешенство. Я ТАК МНОГО ПОТЕРЯЛ! Разве ты способен понять, каково это — нести все это на своих плечах? Кулаки сжимались до крови, зубы едва не стучали от того, как сильно ему хотелось сказать это — но он промолчал и ушел. Сбежал, как сбегал всегда, но не ясно, от Гладио или все же от себя. Конфликт трещиной прошелся по их команде, и адекватность сохранял лишь Промпто, изредка разбавляющий напряжение шуткой и поддерживающий Игниса во время длинных путешествий.       Трещину пришлось склеить, и позже, когда они сидели в лагере неподалеку от гробницы древнего короля, Игнис сказал ему:       — Здесь и здесь, Нокт.       И положил пальцы ему на лоб и грудь, а взгляд за темными очками был все так же сер и пуст. Ноктис тогда поблагодарил его. Он почувствовал, насколько важны слова Игниса, пусть и не совсем понимал их.       После десяти лет сна он, наконец, осознал. Теперь, когда царила долгая ночь и он остался один посреди пустынных черных земель, бежать было некуда. Оставалось лишь принимать правду разумом и сердцем. Открыть душу и осмыслить.       Он был королем. Его род существовал более двух тысяч лет, выбранный самими богами и наделенный силой — той, которая не принадлежала больше никому. Все затем, чтобы в Эосе царил мир, охраняемый династией Люцисов. Он, Ноктис Люцис Кэлум, был Избранным королем и обязан был защитить свет. Это предназначение, выбитое на его родословной задолго до его рождения.       Он всегда был слабым, но лишь потому, что не желал отпускать свою слабость из сердца и мысли. Пришло время переступить через оковы, которыми он опутал себя. Черные цветы Люциев распускались на его груди как знак величия, знак силы.       Он не мог больше бежать. Принять свою судьбу, заключить в объятия предназначенную смерть — это все, что ему оставалось, и в глубине души он знал, что так правильно. Он еще мог показать товарищам, живым и мертвым, что их вера оправдана. Он мог дать отцу повод для гордости.       Ноктис сжал кулаки, унимая дрожь в руках.       Он добрел до шоссе, где его подобрал Талкотт на старом пикапе с пустым кузовом. Ноктис сперва не признал его — десять лет прошло, он не ожидал увидел маленького мальчика заметно подросшим юношей. Однако Талкотт оставался Талкоттом, все тот же голос, лишь немного огрубевший, и те же уважительно-восхищенные нотки в беседе с королем. Он рассказывал о прошлом и о будущем, о непрекращающейся ночи и ядовитой атмосфере, о товарищах, которые разошлись по миру, словно потеряв связующее звено. Ноктис слушал в пол-уха и большую часть дороги до Лесталлума, оплота жизни, спал, прислонившись к стеклу.       Но от усталости не осталось и следа, стоило ему увидеть Промпто — тот обедал в закусочной и, казалось, сначала не поверил своим глазам. А затем вскочил яростно и понесся светлым ураганом, и Ноктис не успел сказать ни слова, как его сжали в крепких объятиях. Промпто стал иным — возмужал. За десять лет исчезли детские черты, придающие ему невинность, и вот это уже не школьный друг, а мужчина, за плечами у которого была целая жизнь. Однако это не помешало ему со смешливым недоумением дернуть Ноктиса за немытые патлы.       Вскоре прибыли и Гладио с Игнисом. Это было невозможно, но Гладио стал еще шире и выше, приобрел парочку новых шрамов. Он как-то довольно хмыкнул, осмотрев Ноктиса с головы до ног, но при всем его желании оставаться невозмутимым даже взгляд выдавал его искреннюю радость от встречи. И улыбка без капли язвительности, без прошлых обид Ноктису очень понравилась.       Первой фразой, что сказал ему Игнис за долгие годы разлуки, была: «Ты как-то похудел». Это рассмешило Ноктиса едва не до слез.       И все вернулось на круги своя. Для Ноктиса не существовало этих десяти лет, но для его друзей все было иначе: каждый из них пережил не одно приключение, и вечера на узеньких полянках среди демонов были заполнены историями о событиях, менявших ход долгой ночи.       Финал истории ознаменовался слезами молодого короля по прошлому и настоящему, которое так тяжело было оставлять.       В конце каждый из них поклонился ему, прижав кулак к сердцу, — с почтением, как уважаемому монарху, и с бесконечной печалью, как уходящему другу. Когда-то давно, еще в самом начале путешествия, когда отец был жив, а где-то впереди ожидала встреча с Лунафрейей, Ноктис думал, пойдут ли они за ним, если он позовет? Они были его лучшими друзьями, подшучивали над ним, но, если бы дело дошло до доверия, повиновались бы они ему, как своему королю? Пришли бы на его зов, куда бы он ни отправился? Положили бы свою жизнь за его жизнь, ведь так поступают подданные?       Поворачиваясь к ним спиной, он не сомневался, что ответ может быть лишь да. Они доказали ему это, как и он доказал им, что достоин веры.              Рассыпаясь сверкающими осколками в радужной бесконечности, он чувствовал только спокойствие. И любовь.