Номер поцелуя.

Цветы гортензии причудливо сплетаются с ландышем. Они не истинные, несчастливые, но вместе. Как и миллионы тысяч других единиц. Это статистика. Неизбежность. Они не находятся, как не ищи. Но это терпимо. Узоры с бутонами чешутся, когда мимоза целует венчально лён, а чайная роза впивается в крокус, оставляя лишь противный зуд сопряженному. Такова реальность их настоящего. И он не станет искать этот мерзкий узор под рукавом. Не цветок. Лишь листы базилика, которые чешутся, чешутся, чешутся… Он заведомо ненавидит, презирает такую развязность, но, ему от силы двенадцать, и куда уж тут со своей неприязнью? У него глаза – как сумрачный вечер зимы, декабрьские искры, лиловые сплавы. Но он всегда хмурится. Просто ребенок, который устал расчесывать в кровь от локтя до запястья. Но минует четырнадцать и он грубо впивается в янтарную стрелицию, победно радуется, заведомо злорадствует. У мальчика со сплетенными листьями на запястье легкий характер. Он не знает, что значит печалиться. Он только летает с места на место, смеется своими светлыми июльскими взорами и любитлюбитлюбит. Всех вокруг. А его робко целуют шиповник и флокс, мальва и одуванчик, пион и тубероза. Целуют непривычно искренне в привычные губы. Он истерзан этими искренними. Отравлен дурманом, пару раз избит белладонной. Потому что на запястье мертвые цветы базилика, молчаливые и немые. Зудят неожиданностью в четырнадцать. Но мальчику с перелетными мыслями совершенно не совестно за все те прошлые поцелуи, которые зуд до крови с чужой руки. Ему как-то все равно, потому что родные тимьян и нарцисс говорят с доброй улыбкой: «Перебесится скоро.» И он бесится сам. Поцелуями. Так забавно мучить кого-то по ту сторону границы, за морем. Тысячью миллионами океанов, несуществующих преград. Забавно. Он смеется, плача в подушку, когда понимает прежнюю холодность базилика, которая длится с четырнадцати. Его жалеют. Или тот, у кого окольцованность той же листвой, просто убогий, ненужный. И его никто не целует, не любит. Вот так просто. А он спокойно очерчивает губами лобелию, холодно целует иберийку, прощается с иссопом. Узор неправильный, лишенный цветов не беспокоит совсем. Он цинично, брезгливо молчит. Двадцать один год он отметил с горьковатым одуванчиком, который просто банка варенья. Он устал собирать свой гербарий пустой одержимости. Ему кажется, что его половина под номером два совсем не убогая. Просто капельку мертвая, не живая чуть-чуть. Она живет, никого не любя, не целуя. Окончательно и бесповоротно. Мертва. Или в монастыре. Может, она монахиня? Или монах? Он поищет немного, самую капельку. Отметка в двадцать четыре пугает, когда он обнаруживает себя под солнцем Италии. С привкусом иссопа, который последняя крайность. У него в кармане пустота тюльпанных полей Голландии, а за душой лишь робкость японской Сакуры. А потом он находит клевер. Много-много клевера. Целых два человека с прицепом из золотистой циннии. И они так ублюдски счастливы. По горлу и по сердцу этим своим истинным, настоящим. А ему хочется вцепится в губы того упрямого, ненавистного базилика. Хотя бы раз, быть не первым, но точно последним. Но для этого нужно куда-нибудь в Африку. Он, наверное, там, догнивает листами базилика в пасти у льва, молится долгошеему жирафу и видит во сне слонов. А ещё он отшельник, живущий под боком у твердолобой зебры. И на эту поездку в жаркие степи нужны деньги. Много зеленых бумажек, которые требуют платы за свое пребывание в наших карманах. Поэтому он не отчаивается, просто ищет работу под негой солнца Италии – на путевку до дома не хватает пары тысяч фунтов-долларов-марок. Он уже перепутал все эти валюты. Ритм в жаре сбивается, а скользкие глянцем листовки выпадают из рук, когда из здания-базилика выходит человек в белоснежной рубашке. С рукавами невольно-закатанными, соблазнительно обнажающими листы полного недоразумения. У этого негодяя в глазах скачут искры декабрьского вечера, когда первые и последние губы стрелиции. И он часто хмурится, проводя пальцами по спутанным шрамам запястья. Четыре года не беспокоившего, добровольно молчавшего. А теперь перед ним стоит какой-то растерянный человек июльского зноя, которой заплыл в страну виноградников чистой случайностью. Человек, над которым лил слезы пятнадцатилетний мальчишка, и надменно смеялся молчащий узор базилика. Имя этого мерзавца неизвестно, но пусть оно будет Альфред. Может фамилия человека, который подался на растерзания льва в саванну – Брагинский. Но, как бы не изгалялись буквы в их паспортах, они не намерены представляться друг другу. Пока не выяснят, кто из них больший подлец и ублюдок. И не решат, кто кого первый целует.