Кошмар

— Нет! — кричит Тони, кричит во все горло, изо всех сил, выблёвывает из себя этот крик, пытаясь хотя бы эхом измерить глубину образовавшейся внутри пустоты, и понимает, что она без дна. Тони кричит, непонятно куда, непонятно зачем, не в силах справиться с всеобъемлющим чувством потери тихо, и понимает, что даже громко — в этот раз — не справится. Тони кричит... а потом реальность накрывает его ночным полумраком, дальними огнями неспящего Нью-Йорка, выметает рыжую пыль из его глаз и волос — и вот уже в следующий момент — Тони проснулся. Разорвавший ему душу во сне крик не вырвался наружу — он открыл глаза тихо, с едва слышным вздохом, не потревожившим ночной тишины. Проснулся и замер. Питер всегда спал на левой стороне кровати, по какой-то необъяснимой причине ему там больше нравилось, и спроси кто Старка, он бы сказал, что это все полнейшая глупость, и левая сторона кровати ничем не отличается от правой, но... С физически ощущаемым, почти причиняющим боль усилием Тони повернул голову влево. Питер лежал на животе в считанных сантиметрах от него. Его спина едва заметно белела в полумраке, одеяло сбитым комом лежало где-то на бёдрах. Тони зажмурился изо всех сил, до красных кругов перед глазами, а потом снова посмотрел на постель рядом с собой, и Питер по-прежнему был там. Сон. Это был сон. Горло сжало убийственным спазмом. Попытка вдохнуть провалилась — будто он вернулся во времена после вторжения Читаури, будто снова и снова падает в переливающуюся черноту космоса, и его легкие отказываются работать. Тони напряг все мышцы, с трудом урвал у вселенной немного воздуха и с усилием проглотил. Воздух со смешным звуком провалился в горло, ударился о дно легких и болезненно отрикошетил обратно. Отстранённо, Тони заметил, как дрожат его пальцы и губы, и что в левое ухо затекла быстрая горячая капля — значит, он плакал. Он пытался и не мог поймать ощущение реальности. Где она: здесь, в башне, где он и Питер, его Питер, лежат в кровати в комнате, знакомой до мелочей, — или там, на мертвой чужой планете, где ветер унёс в оранжевое небо чёрный, чёрный пепел? Этот пепел, который был... Этот сон был таким реальным, что Тони прожил каждую миллисекунду боли, и каждая казалась тысячелетием. Ощущение рассыпающегося в его руках тела он не забудет никогда, даже если оно оказалось призрачным. Питер... — Питер, — беззвучно выдохнул Тони и, тяжело перевернувшись на бок, протянул дрожащую руку к белеющему в темноте плечу. Протянул и... застыл. Не смог заставить себя прикоснуться к коже, которую он трогал самое большое несколько часов назад. Коже, которая, он знал, была гладкой и тёплой, почти горячей, всегда на градус-другой выше среднего из-за паучьего сумасшедшего метаболизма. Питер спал, отвернув от него голову — левая рука где-то под сдвинутой вверх подушкой, темные вихры, которые тот всегда так старательно и напрасно пытался причесать, круглая родинка на плече. Его спина мерно поднималась и опускалась, словно он действительно дышал, но Тони боялся выдохнуть, потому что его выдох мог заставить Питера рассыпаться прахом. Он мог оказаться миражом, иллюзией, потому что Тони мог упасть в обморок там, где рядом с ним не осталось никого, и даже проклятый колдун исчез, рассыпался, будто его и не было. Потому что если Питер исчез, то Тони все равно что исчез тоже, перестал существовать; потому что если Питера больше нет, Тони умер или сошёл с ума. — Черт, — прошептал Тони и одернул руку обратно, чуть не ударив себя, закрыл дрожащей ладонью лицо, пытаясь вытереть влажные глаза и щеки. Неровно втянул воздух через нос и тут же пожалел об этом, потому что звук получился громким, неловким, как всегда при плаче. На долю секунды ему захотелось открыть глаза и посмотреть, не разбудил ли он своего мальчика, но не хватило храбрости. Вдруг Питер исчез в тот самый момент, как он смежил веки? Вдруг именно сейчас его тело медленно растворялось, рассеивалось в воздухе? Ужас пропитал его всего, и Тони болезненно громко всхлипнул, тут же возненавидев себя за этот звук и за то, как его трясло. Он никогда не хотел бы открывать глаза, он просто хотел исчезнуть, потому что вдруг это все иллюзия, и Питера нет, а может, и никогда не было, и это измученный одиночеством Тони придумал его для себя, а сейчас его подсознание пытается вернуть его в реальность таким жестоким образом? — Тони? — раздался в разрывающей его изнутри тишине негромкий, хриплый спросонья голос, и он почувствовал рядом с собой движение воздуха. Сразу вспомнился дрожащий, полный ужаса голос, зовущий его по имени, руки, цепляющиеся за его плечи, отчаянный крик: «Нет, я не хочу..!» Боже, нет. Изо всех сил зажмурив глаза, Тони замотал головой, закрывая лицо обеими ладонями. — Тони, что с тобой, ты в порядке? Его плеча коснулись тёплые пальцы, обычные человеческие пальцы, из плоти и крови, почти убедительно, но он же видел, как такой же настоящий и тёплый Питер превратился в пыль и в воздух, он не хотел видеть этого снова, ни за что. Пальцы, погладив его по плечу, переместились вверх; ладонь беспощадно ласково погладила волосы, и сильные руки нежно, но уверенно потянули его вверх, заставляя сесть. А затем Паучок обхватил его, такого жалкого, наверное, в этот момент, руками и прижал к себе, бормоча всякую бессмысленную ерунду вроде «это просто сон» и «все хорошо». Не прекращая бормотать, Питер попытался ненавязчиво отцепить его руки от лица, и конечно же Тони поддался — потому что это Питер, и нет ничего, что Тони не сделал бы для него. Прыгнул бы и в корабль Таноса на полной его сверхсветовой скорости, и про костюм бы забыл. Поэтому Тони покорно позволил убрать его руки, но глаз не открыл и боялся даже пошевелиться. — Тони, что тебе приснилось? — прошептал Питер, целуя его в щеки и почти болезненно наглаживая спину — паучья силища. Тони почти усмехнулся, но вместо этого только нервно всхлипнул: когда Питер нервничает, он совершенно перестаёт себя контролировать, и это, черт возьми, мило, но он ему об этом никогда не скажет. — Скажи, я читал, если рассказать о кошмаре, станет легче, потому что таким образом ты типа понимаешь, что это был всего лишь сон, а не реальность, и тогда должно полегчать, это такое исследование было где-то, я не помню... — тараторил Питер, и Тони вдруг понял, что тому страшно, реально страшно из-за него. За него. Какой позор. — Нет, — попытался сказать Старк, но закашлялся, удивленный вырвавшимся у него хрипом. Питер замер в тот же момент, и его ладонь замерла у Тони на спине посреди движения. Жар, исходящий от неё, был жарче всех атомных реакторов в мире. Он согревал. — Какая разница, — пробормотал Тони, пытаясь отодвинуться, но паучьи лапки держали крепко. Питер, кажется, вообще не заметил его усилий. Старку пришлось несильно ущипнуть парня за плечо, чтобы тот, наконец, отпустил его, и тогда он, стараясь дышать медленно и спокойно, оперся на спинку кровати и открыл глаза. — Просто кошмар. Только что проснувшийся, заспанный и напуганный Питер выглядел совсем ребенком, и Тони снова почувствовал стыд за то, что лишил его возможности построить нормальные отношения, завести семью. За то, что позволил влюбиться в себя — и даже не столько в себя, сколько в придуманный идеальный образ, с ним настоящим, по его собственному мнению, имеющий крайне мало общего. Но ещё Питер выглядел живым, его глаза блестели, волосы торчали во все стороны, и по всему телу — родинки. Он дергал коленкой и смотрел на него напряжённо и даже как-то немного укоризненно, а потом вздохнул и почти раздраженно сказал: — Пятница, свет. В ту же секунду беззвучно включились лампы и спальню залил приглушённый мягкий свет. Тони, тем не менее, на секунду зажмурился от неожиданности, а когда открыл глаза и проморгался, то обнаружил, что Питер уселся прямо перед ним по-турецки и глядит требовательно ему в лицо. Ну, с подобным Тони привык справляться самым простым способом. Поэтому он отвёл глаза. — Нет уж, так не пойдёт, — завозился на кровати Паучок, порывисто отодвинув ногой мешающееся одеяло. Тони скучающе проследил, как то с тихим шорохом сползло с края кровати на пол, и медленно перевёл взгляд на Питера. Его мальчик глядел на него печально и упрямо, и если первое было знакомо Тони ещё с их отношений с Пеппер, то что делать с непробиваемой паучьей упёртостью, он не знал. Так и не понял за время их отношений. Поэтому просто уставился в ответ, надеясь, что выглядит не настолько дерьмово, как чувствует себя. Что, кажется, было именно так. Питер снова вздохнул и наклонился к нему, глядя снизу вверх грустным взглядом щенка, чей хозяин идиот. — Тони, я знаю, тебе часто снятся кошмары. И ещё я знаю, что проснувшись от «просто кошмара», ты либо идёшь к бару, либо начинаешь меня тискать. — Тони пожал плечами. Питер нахмурился. — И ты никогда не задыхаешься, как будто у тебя на глазах пол-Манхэттена смело ядерным взрывом. Или инопланетным вторжением. Или цунами. Или Годзиллой, хотя ты знаешь, японцы возмущаются популяризацией своего тихоокеанского динозавра, и поэтому столько споров было из-за того фильма... Тони, не сдержавшись, хмыкнул и поднял все ещё немного дрожащую руку, не вполне понимая, впрочем, что собирается делать. Питер проглотил окончание зашедшей не туда тирады и послушно ткнулся ему в ладонь пушистой головой. И не рассыпался. Боже, не рассыпался. Тони рвано выдохнул и легко сжал пальцы в густых темных вихрах, упругих и спутанных, и посмотрел вниз, на мальчишку, который за какой-то год стал ему дороже всех. Который спас его от самого себя, и которого Тони так эгоистично полюбил, отобрав у всего остального мира. Питер кайфовал, опустив голову под его ладонь так, что торчащие шейные позвонки делали его самого похожим на динозавра. Не на Годзиллу, конечно — скорей на мультяшного бронтю или что-то вроде того. Тони всегда поражался тому, как будучи невероятно сильным и физически, и духовно, он умудрялся при этом выглядеть так хрупко. Не прекращая гладить его по волосам, Старк другой рукой притянул его ближе, практически укладывая на себя, и Паучок послушно обернул вокруг него свои руки и положил подбородок на плечо. И сказал невнятно куда-то за ухо: — Так что я знаю, что это был прям ваще капец какой кошмар, а не «просто кошмар». И, пожалуйста, — он сжал руки сильнее и, повернув голову, уткнулся лбом ему в шею. — Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, Тони, доверься мне... «Было бы что доверять, — подумал Старк, и закрыл глаза. — Все живое во мне — это ты». Некоторое время они лежали вжавшись друг в друга; рука Тони у Питера в волосах, ладони Паучка на спине у Старка. — Это был очень дурацкий сон, — сказал наконец Тони, и рука Питера на его спине замерла. — На Нью-Йорк напали гигантские гориллы-убийцы, управляемые инопланетным разумом, и разрушили все рестораны фаст-фуда. Что может быть хуже? Паучок хмыкнул и потерся носом ему об щеку: — Действительно, они обрекли миллионы американцев на верную смерть. Мы ведь жить не можем без фаст-фуда! — Точно-точно, теперь ты понимаешь, почему я был в ужасе. — Сущий кошмар! — Хуже нельзя представить. Тони не сдержался и усмехнулся Питеру в висок. Тот явно воспринял этот смешок как свою личную победу и, приподнявшись, гордо посмотрел ему в глаза и, чмокнув в губы, положил голову обратно. Тони легко поцеловал его в шею. За окном где-то далеко внизу жил город. Залитый светом, Нью-Йорк никогда не спал, шумя машинами, людьми и бродячими псами, и даже сквозь слои звукоизоляции, воздушных фильтров и этажей незримо присутствовал и в этой комнате в этот самый момент. — Ты умер у меня на руках, — сказал Тони, и город исчез. Вообще все исчезло. Образовавшаяся вокруг тишина была оглушительной. Питер замер на секунду, потом коротко кашлянул-хохотнул и отстранился. Тони отпустил его без сопротивления и сам передвинулся ближе к спинке кровати. Они уселись друг напротив друга, и Паучок, взъерошив волосы, спросил высоким голосом, избегая встречаться с ним глазами. — Меня убила горилла? — Типа того, — согласился Тони, мысленно ударив себя по лбу за то, как сипло и сдавленно прозвучал его собственный голос. — Огромная фиолетовая горилла. Распылила на атомы... На последнем слове его голос позорно сорвался, и он уронил голову в ладони. Паучок молчал. Он вообще был таким тихим, что, казалось, даже дышать перестал, и Тони вновь обуяло чувство ужаса, что тот исчез. Что, назвав свой кошмар вслух, он сам придал ему форму и тот стал реальностью. Так что он резко поднял голову — и встретился глазами с Питером, сидящим поразительно неподвижно для гиперактивного подростка. Настолько неподвижно, что... ...Питер моргнул, и Тони выдохнул. И вдохнул. И выдохнул снова, стараясь не обращать внимание на бухающее в груди сердце. Почему-то, хотя рядом с ним больше не было шрапнели, оно болело. Хотелось ругаться и разбить что-нибудь, а потом напиться до полной невменяемости. От подавляющей ненависти к себе его отвлекли тонкие пальцы, ткнувшие его в лоб и шустро перебежавшие на щеку. За пальцами пришла ладонь, а за ладонью — нежно прижавшиеся к его губам губы. Питер посмотрел ему в глаза, поцеловал ещё раз — и улыбнулся: — Живой же! И вдруг больно ущипнул его за ногу, опять не рассчитав со своей паучьей силой. Тони дернулся и угодил в тесные объятья, сдавившие его тело, как металлические прутья. — Тони, ты был прав. Просто дурацкий сон. Я жив, ты жив, мы живы, фаст-фуд на месте. Хоть сейчас вставай и иди в Макдональдс. Тони хмыкнул и, отодвинувшись, спрятал за ресницами блестящие глаза. — Я больше по Бургер-Кингу, малыш-Паучок. — Потому что они дают бумажные короны? Я видел у тебя в Твиттере такую фотку. — Не могу устоять перед регалиями власти, даже склеенными из переработанных туалетных втулок. — Я совершенно не удивлён. Ваше Величество Старк, — Питер деланно поклонился, почти ткнувшись лицом ему в пах — совершенно случайно, конечно же. Тони не сдержал смешка и ткнул его в плечо: — Это потому что ты меня знаешь, Паучье Высочество. — Высочество? То есть ты король, а я, получается, принцесса? — на показушно возмущённый взгляд Тони деланно неопределённо пожал плечами, и они рассмеялись в голос и уже через несколько секунд целовались так, будто один из них только что вернулся с опасной миссии. Наконец отстранившись, Тони облизнул припухшие губы и прижал Паучка к себе, и тот радостно обхватил его руками и ногами. Мертвое оранжевое небо перед глазами поблекло, затянулось дымкой, и Тони принял факт, что сон — пусть и такой реальный — был только сном. Что завтра наступило, и утро уже занимается тонкой розовой линией где-то за массивами Нью-Йоркских небоскребов, чтобы совсем скоро превратиться в полноценный новый день, полный скрипа шин об асфальт, громких голосов и тихого шепота; потенциальных проблем — и безграничного счастья, потому что они были живы, и мир был жив. Паучок потерся лбом об его щетину и глубоко вздохнул: — Ты меня напугал. Не делай так больше, — и до боли вцепился ему в спину тонкими пальцами. Тони ткнулся подбородком в пушистые вихры, пальцем нащупав и огладив знакомую родинку на твёрдом плече. — Все эти разговоры о фаст-фуде... Как ты смотришь на то, чтобы совершить набег на ближайший Бургер-Кинг? Питер щекотно и горячо хмыкнул куда-то ему в ключицу и дернул плечами: — Я всегда за, но мы должны следить за твоей репутацией, мистер Железный Человек. Вероятность того, что папарацци не снимут тебя, жующего бургер в закусочной посреди ночи в компании несовершеннолетнего меня — приблизительно равна вероятности того, что Хэппи тайно в тебя влюблён. — Я бы не стал шутить на эту тему. Знаешь, был один случай... Питер резко отодвинулся и шутливо зажав уши ладонями, замотал головой: — А-а-а, не знаю и знать не хочу, избавь меня от подробностей, пожалуйста! Тони хмыкнул и встал с кровати, пытаясь взглядом отыскать на полу сброшенную вечером одежду. — Если серьезно, я предлагаю отправить Марка за бургерами, а самим затащить на крышу бинбэги и подождать там. — Тони, неужели ты предлагаешь романтик? Крыша, бургеры, рассвет над Манхэттеном... — Малыш, мы вместе уже столько времени, а ты так и не понял, что в душе я диснеевская принцесса, обожающая блюющих радугой пони? Питер, уже успевший выудить откуда-то свою толстовку, рассмеялся и всплеснул руками. — Что я могу сказать, мы идеально подходим друг другу. В глубине души я прекрасный принц и люблю единорогов, срущих скиттлс! Тони притянул поправляющего штаны Питера к себе и хотел быстро поцеловать, но Паучок неожиданно цапнул его за нижнюю губу и на пару минут присосался намертво. В такие моменты Старку казалось, что гиперактивный озабоченный любовник — это предел мечтаний для каждого престарелого супергероя, особенно если этот любовник безостановочно убеждает тебя в том, что никакой ты не престарелый, а седина вообще делает тебя круче. Когда Питер наконец отстранился со смачным чмоком и довольно улыбнулся блестящими красными губами, Тони перевёл дыхание и пробормотал в сторону, надевая часы: — В душе прекрасный принц, на деле порнозвезда. — Ты ведь понимаешь, что сделал мне комплимент? Это исторический момент, заслуживающий отметки в календаре или хотя бы стаканчика кофе из Старбакса к бургеру. — Пятница, организуй. Два бигкинга, даббл вуппер, самую большую сырную картошку и парочку донатов на твой вкус. Кофе — послаще и поотвратней. И твоё понятие о комплиментах немного странное. Самую малость. — Добавь брауни с мороженым и крылышек, пожалуйста. Из Старбакса — большой мятный мокка. Приходится улавливать крупицы там, где могу. Не я же виноват, что некоторые личности крайне редко расщедриваются на комплименты. Не могу позволить себе быть придирчивым. Тони широко улыбнулся и, растрепав Питеру без того лохматую шевелюру, двинулся к лифту. Паучок, что-то буркнув себе под нос, последовал за ним. Когда они вошли в предупредительно раскрывшиеся перед ними двери, за панорамным окном в стене напротив, набирая скорость, пролетели два Марка — один имея пунктом назначения Бургер-Кинг, второй — Старбакс. Тони проводил их взглядом, потом перевёл его на широко зевающего Питера, и улыбнулся. Какие бы приключения (читай, испытания) ни ожидали их сегодня, завтра и во все последующие дни, он точно убедится, что сны всегда будут оставаться только снами и исчезать с рассветом. И никакая инопланетная горилла с самоцветами никогда не лишит его самого дорогого в жизни. Ни за что.