Лёд и Солнце

Марыся приходит во дворец королевы Зимы незаметно, и в первые дни жутко дичится – бесшумной тенью скользит вдоль стен, вздрагивает всякий раз, когда к ней обращаются, и краснеет, когда ей самой приходится с кем-нибудь говорить. Ей холодно и неуютно в огромных сияющих залах, излучающих серебряный свет – он совсем не греет, и Марыся с тоской думает, что отдала бы всё за то, чтобы вернуться домой, к старенькому, полуразвалившемуся после смерти отца домику и потрескивающим, пахнущим смолой поленьям в очаге. Но нельзя. Она – самая старшая из детей, мама говорила с ней как со взрослой, и мама надеется на неё. Значит, нельзя вернуться домой с пустыми руками – особенно если зашла так далеко. В первые дни Марыся изнывает от скуки и не знает, чем себя занять. Да и что прикажете делать в месте, где полы заметает Метель, постели застилает Ветер, а окна стеклит Лёд? Марыся боится предложить помощь и только несмело глядит на просторные и пустые, продуваемые всеми ветрами залы, сильнее кутаясь в пёстрый, расшитый матерью платок. Только к вечеру она немного оживает. Вечером все трое королевичей – Декабрь, Январь и Февраль – собираются у камина, и Марыся рассказывает им сказки. Поначалу ей страшно до тошноты, до противного комка в горле – ей всё кажется, что королевичи поднимут её на смех, а королева Зима холодно скажет: «Сказки – это не работа», и выгонит её из дворца. Именно поэтому Марыся мнёт кончики своих тонких косичек, накручивает их на пальцы, бледнеет и краснеет, а голос её дрожит, как тонкий лист на зимнем ветру. Но никто из королевичей не смеётся – они слушают очень внимательно, так что слышно только их громкое дыхание. Лишь иногда, когда Марыся прерывает речь, кто-то – обычно это Декабрь, самый нетерпеливый и самый живой из всех, – восклицает: – Что же было дальше? Говори, Марыся! И Марыся, обрадованная поддержкой, с новыми силами бросается в бой. Королевичи очень похожи друг на друга – стройные, широкоплечие, со светлыми волосами и голубыми глазами, но Марыся быстро научилась различать их. Декабрь – самый добрый из сыновей королевы Зимы, у него нежный взгляд и тёплая улыбка, и Марысе становится легче, едва она посмотрит на него. Январь задумчив и загадочен, и Марысе иногда приходит в голову, что даже сама Зима не всегда знает, о чём думает её средний сын. Что же до Февраля, то он молчалив и холоден, глаза его – как две льдинки, а его улыбки Марыся ни разу не видела. От Февраля веет холодом, он хмур и молчалив, и Марыся вздрагивает от неожиданности, когда он задаёт ей вопрос: – Что же ты рассказываешь нам сказки лишь о хороших королевичах и героях? Разве плохих не было на свете? Марыся теряется, не зная, что сказать, – в её сердце бьётся никогда не дремлющий страх, но вместе с ним просыпается и злость, – и вот Марыся отвечает – так спокойно, что сама этому удивляется: – Были, конечно. Но памяти о них не осталось в народе. Они и доброго слова не стоят, не то, что сказок. Февраль хмурится и замолкает, старшие братья глядят на него с усмешкой, словно спрашивая: «Ну что, съел?», на что он отвечает взглядом, полным холода. И Марыся, видя всё это, вдруг чувствует острый укол жалости к младшему, нелюбимому сыну Зимы.

***

Дни проходят незаметно, и вот Марыся уже не прячется по углам, не скользит неслышной тенью, а вполне уверенно ступает по залам, иногда, если ей очень нужно, даже позволяя себе бежать, и не вздрагивает от стука башмаков, разносящегося гулко и далеко. Зима довольна новой работницей – авось, её сказки выведут сыновей на правильный путь. Вместе с Декабрём Марыся наряжает ёлку – пахнущую смолой, увитую бусами ягод, с ветвями, полными грибов, орехов, мягкого сена и пуха и других сокровищ, мало значащих для Зимы и её детей, но бесценных для лесных зверей. Вместе с Январём Марыся собирает людские невзгоды, потери, горести и страдания в один большой мешок, который королевич затем выбрасывает на перекрёстке дорог. Теперь сыновья Зимы гораздо реже собираются у камина, слушая Марысины сказки, – им не до этого. Декабрь и Январь заняты добрыми делами, а Февраль становится всё угрюмее и печальнее, и Марыся порой боится поднять на него глаза. Она избегает его до тех пор, пока он сам не останавливает её в одном из длинных коридоров дворца и не обращается почти вежливо: – Послушай, Марыся... Какое бы доброе дело мне совершить? Или всё уже переделали мои братья, и на мою долю не осталось добрых дел на свете? Марыся едва сдерживает смех – так забавляют её слова Февраля, но отвечает почтительно – как положено отвечать королевичу, да ещё и обладающему волшебной силой: – Нет, я уверена, что добрых дел ещё много – надо только походить да порасспрашивать людей. Февраль снова хмурится, и она читает в его глазах так же ясно, как в маминых книжках с картинками: «Мне, королевичу, сыну Зимы, идти к простым людям?» Однако он ничего не говорит – лишь коротко кивает и исчезает так же внезапно, как и появился, оставив Марысю дрожать неизвестно от чего и зябко кутаться в свой платок. На следующее утро королевич Февраль исчезает из дворца. Старшие братья шутят на его счёт: «Опять пошёл ёлки в лесу ломать», «Решил дать вихрям да буранам разгуляться», матери-Зимы нет дома – умчалась в повозке, запряжённой бурыми медведями, по каким-то своим делам. Одна Марыся тревожится, глядя в затянутое морозными узорами окно, отчаянно пытается найти слова молитвы, но, как назло, не может вспомнить ни одной, – да и нужны ли молитвы тому, кто и умереть-то не может? По крайней мере, Марысе очень хочется в это верить.

***

Она сидит на скамье и старательно, стежок к стежку, вышивает узор на тонком белом платке, подаренном ей Зимой, – с тех пор, как пропал Февраль, других дел во дворце у Марыси всё равно нет. «Этот платок – для Баси, младшей сестрёнки», – приговаривает Марыся, стараясь не думать о Феврале и о том, что совсем скоро ей придётся покинуть ледяной дворец. Странно, но сейчас, когда час расставания близок, он совсем не кажется ей холодным и пустым. И всё же, когда эхо от хлопнувшей двери раскатывается по коридорам и залам, Марыся вздрагивает. Поднимает глаза, вскрикнув, роняет своё шитьё и слетает вниз по ледяным ступенькам – не оступиться бы, не упасть! Перед ней стоит Февраль – живой и почти здоровый, вот только лоб его рассечён и сочится кровью – капают красные капли на новый охотничий кафтан, подаренный матерью-Зимой, на яловые сапоги до колен. Подлетает Марыся к Февралю, протягивает руки, чтобы обнять – и отшатывается: кафтан-то весь в крови, уже засохшей. – Ты ранен? – голос дрожит, а сердце так и бьётся, зайчиком прыгает в груди. – Немного. Это, – кивает он на кафтан, – не моя кровь. – А чья же? – Марыся, едва придя в себя, ведёт Февраля к скамье, усаживает, платком недовышитым перевязывает лоб. – Лихорадки... – он и сейчас отвечает скупо, словно через силу выцеживая слова. – Повадилась зелёная бестия из болота детей душить да кровь их сосать, вот я и отправил её в трясину на веки вечные. Острым кинжалом проткнул, а болото льдом затянул. – Ты убил Лихорадку? – Марыся совсем рядом, наклонилась, смотрит прямо на него глазами своими синими, а волосы у неё золотистые, в две косы заплетённые, и светятся, точно лучи солнца... – Убил... – не сразу отвечает Февраль. – Но ведь ты ранен, – Марыся хлопочет возле него, кусает губы, бледнеет. – Значит, и она тебя могла... Как же так? Я думала, ты бессмертный... – А я не знаю, какой я – бессмертный или смертный, – криво усмехается Февраль. – Что же твоя мать скажет? Это я виновата – я ведь всё придумала, я тебя искать добрых дел отправила, – бормочет Марыся, а лицо её становится всё упрямей. – Нет, уйду я отсюда, уйду! Я чуть тебя не погубила! – Успокойся! – Февраль встряхивает её за плечо, да видно сильнее нужного – Марыся испуганно отступает. – Мать только обрадуется – скажет, сын настоящим мужчиной стал, как и старшие... Героем, как из твоих сказок, – а голос дрожит, и непонятно, чего в нём больше – насмешки ядовитой или тоски неизбывной. И так Марысе становится жалко Февраля, что хочется кинуться на шею, обнять, согреть – да только нельзя, и она всего лишь перевязывает ему рану на голове – осторожно, едва касаясь, стараясь не причинить боли.

***

В одном Февраль всё-таки прав – Зима, узнав о подвиге младшего сына, не злится, а, напротив, радуется, призывает к себе Марысю и сулит ей награду, какую та пожелает – за то, что сыновей её, хулиганов и задир, к добрым делам приучила. Стоит Марыся посреди сокровищницы, слепит ей глаза блеск алмазов, хрусталя да серебра, и впору бы радоваться – скоро вернётся она домой, обнимет мать, братьев, сестёр, высыплет из передника честно заработанное богатство, и заживут они по-новому... а только плакать хочется, и глаза вовсе не от блеска щиплет. Ходит Марыся по гладкому полу как неживая, собирает алмазы да серебряные слитки, а взгляд вниз опущен. Зима и королевичи тут же, да только не замечает никто Марысиной печали, думают – она от радости сама не своя. Долог путь из владений Зимы, да некому проводить Марысю. Стоит она на самой границе, и платок расшитый сползает с плеч, обнажает солнечные косы, а Февраль стоит рядом и дотронуться до них не смеет. – Скажи, – спрашивает Марыся, – сможем ли мы с тобой увидеться? – Каждый год, как подойдёт моё время править, буду я тебя разыскивать, – отвечает он, а глаза голубые уже не похожи на льдинки – так и тают они от солнечного Марысиного света. – И буду я с тобой, пока не закончится моё правление. – Двадцать восемь дней! Или двадцать девять... – шепчет Марыся. – Как жаль, что тебе меньше остальных месяцев времени отмерено! Февраль бледнеет, и шрам у него на лбу – яркой полосой выделяется. Хочется кинуться, обнять Марысю – да только потом ещё труднее расставаться будет. Поэтому он лишь кивает – Марыся в ответ скромно склоняет голову, поворачивается и идёт прочь. Смотрит Февраль ей вслед, и в глазах его уже ничего ледяного не осталось – а Марыся всё идёт и идёт, и солнце льёт свой свет ей на косы, и, кажется, краше этого ничего нет. Февраль смотрит, пока Марыся не доходит до самой кромки леса, и глаза не начинают болеть и слезиться, так что ничего уже не разберёшь, как ни вглядывайся. Марыся не оборачивается. У неё впереди своя дорога, свой путь, мать с братьями-сёстрами ждут, и не остаться ей с Февралём-королевичем, сыном Зимы. Не быть солнцу и льду вместе.