Мы живые

Порыв теплого, сбитого временем и пылью со стороны пустынь, грязного, не похожего на настоящий, кислотно-приторного воздуха врезался прямо ему в лицо. Будь он человеком, настоящим, живым, то незатейливо сморщил бы лицо, хмуря брови и щуря голубовато-серые глаза, пытаясь защитить их от мелких песчинок. Будь он человеком, то поалевшие губы окрасила бы легкая улыбка, словно ласки бархата, пробегая по его фарфоровой коже черная тень даровала покой. Если бы только он был человеком, то непременно сбросил ботинки еще там, в зеленом городе, чтобы пробежаться по чему-то живому, чтобы ощутить свою жизнь; окунулся бы в холодную реку к механическим рыбкам, чтобы вода залилась в уши, глаза, рот, нос – умирай, но чувствуй. Кожа приятно покрылась бы мурашками, когда весь мокрый и счастливый, он вылез на ласковое солнышко, такое настоящее, что хочется его коснуться, когда оно само бы коснулось его, тепло, горячо, приятно-мурашливо. Почему нельзя ощущать? Так легко ведь быть ненастоящим, скажи, почему нельзя? Почему ты запрещаешь мне быть живым? Ты не веришь в живое? Он, задыхаясь от пыли, от невозможности жить дальше, от чувств, летит. Быстро, но слишком медленно паря в все том же грязном воздухе, который еще хранил в своих парах запах фиолетовой лаванды, сочного, наливного, с красными щечками персика и розовой розы, которую он сам когда-то нашел на территории Лесного королевства. Он сам когда-то оборвал ей корни, обламывая тонкий стебелек растения, чтобы вручить розовую розу той, что пахла спелыми персиками с примесью яркой лиловой лаванды. А теперь обе мертвы. Смешно? До коликов, наверное, но он не человек, чтобы уметь смеяться. Долго еще? Скажи, долго? А ты веришь в чувства, 2В? В ушах звенит от собственного пронзительного вопля, который прокатился по миру секундой назад. Теперь он молчал, но слышал самого себя, скорее всего это его ядро пыталось кричать об опасности. О том, что смерть близко. Но слушать ведь так скучно, лучше забыть и орать. Он пытается открыть рот, чтобы дать команду Поду, но чувствует, как чипы, похлипывая и громко щелкая внутри, отключаются. Секунда, он уже даже хрипеть не может. Еще одно мгновение бесконечно времени улетело, отключается слух. Теперь он не слышит вообще ничего, только пустоту и немного сладкого женского голоса внутри своих схем. Ему кажется, он сбрендил? Да, ломается мальчик, разваливается очередная кукла. Он никогда не был живым. Он никогда не чувствовал приятной травы под ногами, холодной воды из реки, греющего солнца. Он не умел улыбаться, плакать; не умел смеяться по-настоящему. Что тогда 9S умел, когда еще был жив? Следить за такими же машинами, как и он сам, незаметно прокладывая пути для своей розовой розы к складам, местам религиозного скопления, взламывать таких же неживых роботов, как и он сам, чтобы завладеть их зараженным разумом и «победить», убивать таких же механических наборов легких программ, как и он сам, пуская им красное масло, столь похожее на кровь. На настоящую, человечью, вязко-соленую, густую. Их же была жиденькая, горькая и плохо пахнущая. Имитация, всего лишь гребаная имитация, как и они сами. Тебе смешно, 2В? Мне да. Адам был прав, так чертовски прав, когда читал ему морали о правильности этого неживого мира. Тогда ему хотелось изорвать в клочья того, чьи слова казались неуместной правдой, принять которую не хватало мужества, а прикрывался 9S слепым подчинением штабу, глупой верности 2В. Адам тогда, в ответ на нелепую ложь его, ответил: «Bерность? Ты совсем дурак, если думаешь, что я поверю тебе. Да ты просто хочешь оттрахать ее.» Будь у него только возможность, но андроиды не умеют чувствовать, не умеют заниматься сексом, не умеют любить. Что они тогда умеют нормального? Живого? Он чувствует, как горькая недо-кровь течет прямо из пробитого настежь виска к полуоткрытому рту, по высохшим губам, к онемевшему языку. Зачем же делать их столь живыми, чтобы потом учить неживому существованию? Он так и не успел задать этот важный вопрос, прежде чем умереть. Летит, все еще летит, как те птицы, что она увидела на складе, когда они впервые познакомились, у разбитых мостов и шипящего солью моря, при бушующих волнах и пыхтящих дымом голеафах. Он восстановил себе воспоминания, так и не сказав ей об этом. Сам не зная почему, просто умолчал, как о чем-то личном. Теперь 9S прекрасно видит всю картину их отношений, их нерушимого союза двух сердец. Он думал, что это будет длиться вечно, а время его так нещадно обмануло – их история закончилась, так и не успев начаться. С его губ тот вопрос так и не слетел, так и остался записанным как самый важный в его ядре. 2В, а что, если мы умеем чувствовать. Что, если…? Мое ненастоящее сердце трепещет при виде тебя, я задерживаю свое искусственное дыхание каждый раз, когда ты бросаешься с мечом в бой, я сжимаю кулаки и бегу к тебе, когда вижу, что кто-то хоть кончиком железного пальчика попробовал дотронуться до твоего атласного платья, мои глаза каждый раз просят лишь о том, чтобы ты не уходила с их радаров, мои губы хотят ощутить вкус красноватого персика. Я хочу находиться с тобой вечно, я хочу, чтобы раздевалась для меня, я хочу оттрахать тебя. Нет, хочу заняться с тобой любовью. Я хочу, чтобы ты вечно хранила ту розовую розу, которую я отдал тебе в Лесном королевстве. Что тогда? Он так и не спросил. Теперь жалеть было поздно, ведь кровь пролилась куда быстрее, чем бешеный, гортанный вопль чуть не разорвал его на части. Парит, а камушки обломков стукаются о его металлическое тело, создавая такой неприятный звук неживого. Но он не слышит, в его голове лишь пустота и мелодичный голосок, записанный им самим. Словно он подсознательно знал, что такое когда-нибудь случиться, а в ушах перед концом так приятно будут звучать те слова, что произносила его напарница. Летит, вниз, к смерти. Черная повязка так вовремя спадает с его сероводородных глаз, так вовремя, что он видит, как 2В падает на него. Он ниже, он умрет быстрее, чем вновь коснется ее пепельных волос, чем нащупает холодными руками атлас черного платья. И так больно становится вдруг, больнее даже, чем падать. В бездну лететь и то приятнее, чем видеть ее мертвую. Совсем мертвую, по-настоящему неживую. Ее труп. - 2В, - одними губами, без звука и голоса, ради себя самого, чтобы умереть с ее именем на высохших устах. Веки вновь опускаются, а перед глазами, словно наяву, картина зелени, шелест свежего ветра без песчинок, журчание ручейка прямо под ухом. Они только-только зачистили территорию вокруг заросшего зеленью замка. - Я сканирую территорию на наличие угроз вне строения, - говорит он, вышагивая от одного высоченного дерева к вековому камню, сточенному рогами тех существ, что мертвыми разбросаны сейчас по полю. Она кивает, забрасывая Пода в журчащий ручеек. 9S про себя ухмыляется, наконец отдаляясь от кровавого побоища, глубже в Королевский Лес, прямо в завлекающую чащу. До середины, затем обратно, сканирование почти закончено. Замечает случайно, даже сначала с неохотой останавливаться чуть ли не проходит мимо, но любопытство берет верх - сворачивает к небольшому деревцу, где мелькнуло что-то совсем уж бледненькое, но с розовым отливом. Прямо под листом, таким большим и объемным, спрятался миниатюрный кустик розочек. Он сразу приметил одну, пышную и ярче всех уродившуюся, он представил, как отдает ее, получая взамен нечто большее, чем живой цветок. Когда 9S выходит из лесу, 2В сидит на камне, охватив руками белесные колени. На шуршание она поворачивается мигом, тут же теряя всю непринужденность, спрыгивает с камня. - 2В, - он подходит к ней достаточно близко, чтобы вручить спрятанную за пазухой розу на вытянутой руке, - Я кое-что нашел, - достает розовощекий бутон, вытягиваясь сам в струну, будто по стойке смирно, - Это тебе… мэм, - зачем-то добавляет он в конце, начиная чуть ли не нервно подпрыгивать на месте. Возьми эту розу в знак того, что я тебе дорог, что мы с тобой – это нечто большее, что мы живые. Мы ведь умеем чувствовать, 2В. Силуэты блекнут, когда 9S открывает глаза, все еще со свистом падая уже слишком долго. Он забыл, что ответила тогда ему она. Обняла, разозлилась, промолчала в ответ? Закрыть бы глаза еще не секундочку, чтобы еще раз просмотреть тот день, когда до него дошла суть слов Адама. Он тянет механическую, ободранную и поломанную руку прямо к ее трупу, летящему ненамного выше его, но не может. Не хватает сил. Закрыть бы глаза, еще хоть разок увидеть ее живую. 9S теряет зрение и разум быстрее, чем успевает обратиться к воспоминаниям. Глухой толчок, пробитый камень твердым железом, пыль и копоть от гари, смерть. Да, умеем, 9S