Темное солнце

Сейчас. — Не привязывайся. Брось любовь в огонь – иначе она принесет тебе лишь тоску, — говорила ей мать. — У тебя будет много жизней. Таким, как мы, суждено отмерить на земле целую вечность. Когда-нибудь ты забудешь свое первое имя, хоть его призрак всегда останется с тобой. И родной край станет тебе чужой и далекой землей, не пробуждающей в душе воспоминаний, сколько бы ты ни пыталась их сохранить. Ты будешь ложиться с мужчинами, кто-то из них сумеет пробудить в тебе чувства, но следующий цикл сметет их в Бездну без остатка. Ты научишься тому, что в жизни быстрее всего проходят светлые чувства, забывается благодарность, предаются забвению искренние подвиги и победы. Но одно, увы, всегда остается с нами — наши смерти. Их ты будешь помнить, все до одной. Как и тех, кто тебя убивает... Гилота, единственная дочь Гильды, умерла впервые, когда ей было шестнадцать лет. Случилось это от долгой тяжелой болезни, в которой погибла вся деревня, и Гилота навсегда сохранила воспоминание о промокшей от горячечного пота одежде, жестком соломенном тюфяке, вони разлагающихся на солнце тел, которые уже некому было убрать. Когда она очнулась вновь, лежа в одном исподнем на росистой траве и глядя в наливающееся розовым светом небо, матери рядом уже не было. Тогда она чуть поплакала, понимая, что больше никогда ее не увидит. Потом вытерла слезы, поднялась и пошла куда глаза глядят. Все утро на кончиках пальцев мерцали крошечные искорки, но потом она собралась и взяла силу под контроль. «Таким как мы, — говорила мама, — уготовано вечное одиночество. Нам слишком опасно быть рядом с себе подобными, а смертные мелькают перед взглядом и исчезают в Бездне. Ты привыкнешь к этому однажды. Увы, мы, как и смертные, способны тосковать и не можем избежать разочарований». Через семь часов после начала своего первого цикла Гилота убила человека. То был обычный путник, позарившийся на одинокую девчонку, бредущую по обочине дороги. Гилота выжгла ему глаза и забрала кошель, чтобы обзавестись личными вещами в ближайшем городе. С наступлением темноты к ослепленному калеке пришли волки и докончили то, обо что она не захотела испачкать руки. Но она посчитала его, как первого. У нее случались времена, когда приходилось убивать много, и находились месяцы, годы, десятилетия спокойной жизни, когда она применяла Силу лишь во благо. Но заканчивалось все одинаково — однажды ее саму убивали, и цикл начинался вновь. Короткие жизни быстро стирались из памяти, долгие и плодотворные она научилась сохранять подольше. Прошлую жизнь Гилота успела сначала полюбить всем сердцем, потом — возненавидеть и проклясть. А прошлой ночью ей приснился сон, из тех, что никогда не приходят зря. Во сне Гилоте предстала ее прошлая смерть. Во сне Вечная Императрица Оресия опустилась на колени, прижимая руки к окровавленному животу. Корсет роскошного платья, вышитого черным жемчугом, был безжалостно вспорот клинком, толстые косы рассыпались по плечам, как темный плащ. Оресия смотрела, как гаснут последние искры под ладонями и думала о том, как была слепа и самонадеянна еще несколько мгновений назад. Смертельный удар, такой вероятный, все равно пронзил ее внезапно. Теперь время остановилось. И пошло иначе. Падали тяжелые капли, отмеряя приближение Бездны, как последние песчинки в часах. «Сильна, очень сильна, — сказал стоящий над ней мужчина, и она рассчитывала найти насмешку в его голосе, но там была лишь усталость. — Гордилась, что мужчинам не дано такого. Но что же, тварь из мрака, теперь я сумел тебя удивить?» Ответить Оресия уже не могла. Она почувствовала, как враг опустил меч, и он со звоном упал на каменные плиты пола. Следом полетел измятый шлем. Оресия подняла глаза, в последний раз скользнула взглядом по пропитавшемуся кровью и потемневшему плащу, по забрызганному краю рубахи, по опаленной и разорванной кольчуге, и выше, к закопченному лицу, на котором двумя ледяными искрами горели глаза, в которых теперь постепенно угасала вспышка силы. Враг тоже был ранен. Она успела понять это, видя, как на рубахе расплывается новое алое пятно. Она тоже смогла его достать. А потом мужчина поднял Оресию, намотав волосы на кулак, и перерезал ей горло. Быстро, без всякого удовольствия выполнил свой священный долг. Пачкаясь в крови, он обхватил ее и опустил на пол. Грязными пальцами опустил веки... и замер на несколько мгновений дольше, чем следовало бы. Зачем-то вгляделся в лицо. Лишь потом мужчина накрыл тело плащом и побрел прочь, к выходу из зала. Ему постоянно приходилось переступать через тела. Под подошвами сапог звучно хлюпало, словно он шел по болоту. Гилота проснулась без вскрика, и даже не вздрогнула. Просто открыла глаза и посмотрела в потолок, завешенный пологом, сшитым из старых пестрых платков, как когда-то смотрела в рассветное небо. Она спустила ноги на пол, сладко потянулась. В комнате, служившей ей спальней и единственным личным прибежищем на этаже, царил мрак, а за плотными бархатными занавесями уже поднималось солнце, это она всегда чувствовала безошибочно. Сегодня ее зовут Альмасина, но некоторые предпочитают по-простому — Ведунья. Она не обижается, даже гордится где-то в глубине души. Теперь ее владения малы — взятая в аренду лаборатория на втором этаже старинного дома, с окнами, выходящими на площадь. Когда-то на каменном постаменте стояла изваянная в камне Вечная Императрица Оресия, но десять лет назад обезумевшая толпа разбила скульптуру на мелкие осколки. Теперь в тени высокого постамента жаркими летними днями собираются нищие. Они сидят на загаженном тротуаре, там же лежат, там же едят, там же совокупляются и справляют нужду, не забывая назойливо выпрашивать подаяние у случайных прохожих, торопящихся пересечь дрянную площадь быстрым шагом. Совсем недавно такое нельзя было представить, теперь достаточно просто подойти к окну и отодвинуть тяжелые занавеси. Ведунья не любит дневной свет, хоть он и не в силах причинить ей вред, поэтому занавеси всегда плотно задернуты. А еще она предпочитает не думать о плохом. Днем горожане и приехавшие издалека жители деревень приходят к ней, чтобы взять благословения и заговоры, предсказания и предостережения, сушеные травы и корешки, отвары и мази. А еще оставить наведенную духами хворь, печаль или беду или нежеланный приплод в животе. Это ее часть мира, пока единственно достойная внимания. Ведунья Альмасина отдает и принимает, впервые за много лет сила не выжигает бессмертную Гилоту изнутри. Она еще помнит, как это — быть опустевшей. Но сейчас она счастлива. Чувства подсказывали ей, что наступает хороший день. Случится что-то очень важное, нужно лишь вовремя прочесть невидимые знаки силы. *** Семь лет назад. «Меня всегда поражала хрупкость человеческого тела. И несгибаемая твердость того, что находит в нем временное обиталище, — сказал черный брат. — Если бы найти кузнеца, что расплавит в горне такую душу и превратит ее в клинок...» Впрочем, свою мысль черный брат так и не закончил, и снова испытующе посмотрел на сидящего в кресле мужчину. Тот склонил голову, губы беззвучно шевелились. То ли молился, то ли посылал смертельные проклятия. Впрочем, последнего черный брат не боялся. Он и почтенная комиссия за столом были надежно защищены. Мужчина содержался, как и подобает поганому колдуну — в ошейнике и кандалах, чей священный узор запирал проклятую силу. К тому же, когда-то он был физически силен, а потому и сейчас толстые ремни и железные крепления держали его неподвижно притянутым к пыточному креслу. Даже голову не повернуть в зажимах. Четыре часа сегодня, восемь — вчера, как и всю прошлую неделю. И лишь бессильные проклятия, поганая хула и грязные ругательства. Черный брат предложил главе комиссии собственноручно выжечь сволочи язык, но тот почему-то взялся соблюдать формальности до конца. Легче стало, когда проклятый колдун сорвал голос. Глава комиссии повторил вопрос. Черному брату уже скучно считать, какой это по счету раз, поэтому он привычно склонился и чуть повернул два рычажка в механизме. Опыт подсказывал — осталось всего несколько мгновений до ни с чем не сравнимого хруста. — Не будет у тебя левой руки, — сказал он мужчине. — Когда давление станет предельным, обе кости лопнут, а осколки вонзятся в мышцы. Здесь важно то, как скоро за дело возьмется лекарь. Но тебе его не позовут, потому что ты не содействуешь следствию. Пока не будет знака с твоей стороны, никто не пойдет навстречу. Если будешь глуп, руку потом отрежут. Он наклонился, чтобы убедиться — его слышат. Но мужчина не попытался сказать что-то или пошевелиться. Глава комиссии сделал знак одному из стражников, и тот удалился. Черный брат наблюдал внимательно и увидел, что мужчина встревожился, насторожился. Первая за долгое время примета интереса к окружающему миру. А когда стражник вернулся с еще одним, и мужчина увидел, что они тащат за собой... Фалько было четырнадцать лет, и он гордился тем, что сэр Томас Вьятт принял его к себе оруженосцем. Теперь, когда голого связанного мальчишку втащили в допросную, в лице у него читался лишь ужас. Пока глава комиссии зачитывал постановление, звучавшее как законченный приговор, мальчишка уставился на хозяина, не в силах оторвать взгляд от обезображенного тела. Наверное, если бы не кляп — оруженосец Фалько закричал сразу. А так он только стискивал зубы, когда его пристегивали к креслу напротив хозяина. Взгляд мужчины не изменился, и черный брат обеспокоенно подумал, что пропустил нечто важное. И тут же мужчина открыл рот и издал серию невнятных хрипов. — Он здесь не при чем, он не виноват. Что вы делаете? — перевел для себя черный брат. — Устанавливаем истину, — сказал глава комиссии. — Если не сам преступник, так его слуга и пособник может помочь нам открыть правду. Кресла были установлены так, чтобы исключить комиссию из поля зрения подследственных, но мужчина все равно попытался двинуть головой, перевел взгляд, насколько мог. Снова захрипел. — Он ничего не знает, — распознал черный брат. — Но вы — знаете. Мужчина прикрыл глаза. По знаку главы комиссии черный брат натянул перчатки и взял с решетки жаровни клещи. — Ожог металлом имеет несколько стадий, — заговорил черный брат. — Первая из них безопасна. И он без всяких хитростей приложил раскаленные клещи к запястью мальчишки, чуть повыше фиксирующего ремня. Раздался вопль. Черный брат снова положил клещи на жаровню. Повернулся и увидел, что мужчина смотрит на корчащегося от боли мальчишку. На лице у него ни один мускул не дрогнул, но хрипящий неразборчивый голос произнес: — Я подпишусь. Не надо. Опустите его. Глава комиссии кивнул. Секретарь тут же поднес кипу исписанной убористым почерком бумаги и перо с чернильницей. Черный брат чуть ослабил ремень на правом запястье. Мужчина медленно пошевелил рукой с перекореженными, лишенными ногтей пальцами. — Отпустите его, — повторил он. — Сейчас. А я подпишу все. — Вы не в праве приказывать государственной комиссии. Ваша подпись — лишь первый шаг к сотрудничеству. Черный брат прочел по лицу мужчины, что тот все понял. Выхватил еще достаточно цепким взглядом сухие строчки протокола и рассмотрел ожидающий впереди хитроумный следственный механизм. Но выхода у него не было никакого. Либо подписывать, либо смотреть. Впрочем, первый вариант вовсе не отменял второго, он это понял и опять посмотрел на мальчишку. Молодой Фалько мычал что-то сквозь кляп, наверное, пытался сказать хозяину, что рыцарская честь — очень дорогая вещь, дороже, чем любой оруженосец. На памяти черного брата они все сначала говорили что-то в этом духе. Но хозяин-колдун был разумен, он понимал, что потом верности хозяину не останется, а будет только боль. Мужчина сжал перо. Недостаточно твердо, да и кончик сильно дрожал, как дрожали у него и руки, не оставляя сомнений в том, что он не сумеет вывести ни единой буквы. Но здесь было важно лишь то, что это именно рука сэра Томаса Вьятта коснулась чернилами бумаги в присутствии комиссии и свидетелей. Он подписал первые признательные показания. Секретарь присыпал чернила песком. Глава комиссии ознакомился с подписанным протоколом и жестом сделал новое указание. «Заканчивай с этим», — перевел себе черный брат. Он снова надел перчатки. — Прежде чем мы перейдем к рассмотрению последующих вопросов... Мужчина рванулся так, что крепления застонали. И даже попытался закричать, но из глотки вырвался искаженный звериный вой. Раздался знакомый хруст — это подследственный слишком сильно напрягся. Но орал явно не от боли, не только от нее. И черный брат с изумлением понял, что недооценил змеиную ведьмовскую натуру. Мужчина в кресле намеренно ввел их в заблуждение, притворяясь полудохлым. А теперь потерял хладнокровие и тут же выдал себя с потрохами. Его зацепило крепко, теперь не сорвется, не скроется. Черный брат подумал о том, что не нужен никакой могущественный кузнец. Он сам великий умелец, теперь он вытащит из мужчины эту проклятую твердую душу, истолчет в порошок, развеет по ветру. — Ну что же, выродок мрака, теперь мы сумели тебя удивить? Взгляд поблекших, некогда голубых глаз изменился лишь на мгновение, словно мужчина заглянул внутрь себя, но тут же вернулся к действительности. Черный брат не смог прочесть это чувство. У него были дела поважнее. В следующий раз он приложил раскаленные клещи к плечу мальчишки с чувством полного удовлетворения от собственной работы. *** Сейчас Имени у этого невольника не было. Определения «этот» было достаточно хозяину и его слугам, чтобы понимать, о чем идет речь. Перед рассветом этот открыл глаза и повернул голову, чтобы взглянуть на небо сквозь прутья клетки. Он был уверен, что еще несколько мгновений назад ему снился сон. Переплетающиеся над головой вековые кроны деревьев, залитая водой трава под ногами. Он ступал по ней медленно и осторожно. Не хотел идти, но выхода у него почему-то не было. Этот шел, а вода поднималась. Вот уже она захлестнула его колени, и этот помедлил, пытаясь сбросить липкое наваждение и развернуться прочь. Что-то в воде обвило его щиколотку и дернуло. Этот стиснул зубы и, не издав даже испуганного вскрика, рухнул в воду. Там двигались скользкие лозы, они обвивали сначала его ноги, потом схватили отчаянно мечущиеся в поисках опоры руки. Опутали тело, бедра, плечи, шею, не давая пошевелиться, и тогда этот ясно осознал, что сейчас умрет. «Не бойся», — прошептал ласковый голос. «Не бойся, храбрый рыцарь. Ведь ты когда-то не боялся ничего, или мне просто так казалось. Но все равно не бойся теперь. Чего тебе опасаться, пока я перед тобой и держу пальцы на виду?» Невидимая сила связала его по рукам и ногам, и держала под водой, не давая вырваться. Но увидел, что свет над головой медленно удаляется, вокруг смыкается первобытный мрак, а нечто все еще тянуло его беспомощное тело на глубину, не разжимая удушающую хватку. Этот знал, что Бездна не напрасно посылает подобные сны. Должно случиться что-то. Сегодня же, а может, только завтра. Но это будет нечто плохое, может даже, ужасное. Иного варианта этот здесь не видел. Он мог лишь сидеть в клетке и ждать, пока оно настигнет его. Чувствовать, как оно приближается. Когда ему принесли миску с жидкой похлебкой — уже привычный завтрак — этот узнал, что хозяин решил его продать.