Псих

      Я вздрагиваю и резко вскидываю пистолет, направляя его в голову незнакомца. "Псих", — сразу проскакивает мысль, и я уже готова нажать на курок, когда запоздало приходит понимание, что в убежище не может быть психов. Разве что сбежал откуда-то из цирка уродцев. Хотя и псих какой-то неправильный: взгляд слишком осмысленный и улыбка на пол-лица, какая-то по-детски наивная, чуть-чуть смущённая и открытая.       Трясу головой, озираюсь. Люди пусть и смотрят настороженно, но оружие не достают, видимо, знают, что он неопасен.       Эх, давно меня не было дома.       Пистолет с лёгким щелчком снова на предохранителе, а потом одним молниеносным движением оказывается в кобуре за спиной, будто я его и не доставала вовсе.       Парень чуть вздрагивает, непонимающе щурится и продолжает протягивать в мою сторону какой-то цветок, явно самолично сорванный в пустоши.       — Привет, — голос немного хриплый, низкий, будто он давно ни с кем не говорил.       — Привет, — если его голос звучит неуверенно и немного смущённо, то я говорю настороженно, даже не скрывая своего недоверия.       — Криг, — он протягивает в мою сторону цветок, настолько яркий и неестественный, что не разобрать цвета. На Земле, откуда я родом, нет ничего подобного, только тут, на Пандоре.       — Алиса, — я осторожно принимаю подарок и жду, что будет дальше. Но он молчит, просто улыбается, покачиваясь с пятки на носок, и пристально всматривается в моё лицо. А я, так и не дождавшись продолжения, просто разворачиваюсь и ухожу, бросив за спину короткое "спасибо".       На следующий день он снова появляется в моей жизни. Выскакивает перед носом, как чёрт из табакерки, и снова протягивает свой веник, на этот раз состоящий из каких-то мелких голубых цветов и нежно-розовых трав ледяного края. В душе ненадолго что-то перехватывает, выдёргивает из памяти крохотные нежные незабудки, которые я собирала в детстве. Благодарная улыбка сама собой расплывается на губах, и он тут же её подхватывает, улыбается, как самый счастливый человек в мире, так что в уголках тёмных глаз собираются лучики морщинок. Его нельзя назвать симпатичным, скорее странным, чудным, слишком сильно смахивающим на тех человекоподобных тварей, которые раз за разом стремятся размозжить тебе череп топором при встрече, но от этого тёплого блеска в глубине тёмных глаз так и не получается оторваться.       Потом снова и снова, он просто неожиданно появляется в моей жизни, перехватывает внимание и каждый раз протягивает какой-то подарок, зачастую нелепый, по-детски наивный и кривоватый, но от того не менее трогательный и приятный. Он таскает мне дикие цветы, украшения из клыков или когтей мордоплюйчиков, вечно не тающие льдинки и маленькие обломки гиперионовских роботов, украшенные причудливыми орнаментами царапин.       Я не замечаю, как мы начинаем гулять по убежищу, вместе лежим на крышах, глядя на далёкие разноцветные звёзды и такую неуместную космическую станцию, заслоняющую собой огромный кусок чёрной бездны. Мы вместе выбираемся в пустошь, собираем иридий или охотимся на мордоплюев, добывая ценный мех и мясо. И, раз за разом сидя на небольшом выступе скалы рядом с этим парнем, болтая ногами над пропастью, я понимаю, что всё именно так и должно быть.       Когда он первый раз касается моей руки, я от удивления вздрагиваю, замираю, а он тут же одёргивает пальцы и сжимается, будто боится, что я его оттолкну, крикну в лицо какую-то банальную нелепость о том, что он чудовище, и больше никогда с ним не заговорю. Мне же хочется рассмеяться, провести рукой по его торчащим ёжиком тёмным волосам и просто сказать, что он дурак. Но вместо этого я только осторожно протягиваю руку и переплетаю свои пальцы с его, чуть грубыми и шершавыми от множества шрамов и мозолей, и наблюдаю, как на чужом лице появляется такая искренняя улыбка, что нельзя не ответить.       Я помню его первый поцелуй, такой неуверенный и невинный, когда губы просто касаются чужих губ и ненадолго замирают, наслаждаясь теплом родного тела. Он не знает, что такое любовь, что такое чувства и как выразить всё то, что живёт в глубине огромных тёмных глаз. Его не учили любить, не учили ухаживать — только убивать. А он, чувствующий этот мир так по-детски остро и ярко, просто тянется к человеку, к которому зовёт его сердце. Он раз за разом глубоко заталкивает свою вторую сущность, жестокую, безбашенную, беспощадную, показывающую свои окровавленные клыки, когда воздух пропитывается страхом и опасностью, и каждый раз болезненно сжимается, ожидая, что я его оттолкну после увиденного. А я лишь крепче прижимаюсь к тёплому боку, кладу голову на грудь и слушаю, как там за рёбрами учащённо бьётся человеческое сердце.       Мне плевать, как на него смотрят другие. Плевать, что он по самую шею искупался в крови, для меня на всей этой дерьмовой, прогнившей Пандоре нет более искреннего и настоящего человека.       Мы валяемся на моём стареньком продавленном диване, в воздухе летают пылинки, а он аккуратно, несмело проходится поцелуями по животу, а потом вдруг замирает, как-то по-животному втягивая носом воздух.       — Будет девочка, — я чуть вздрагиваю и непонимающе смотрю в чужие глаза. Тёмные, глубокие, лучащиеся неподдельным счастьем. Мысли вяло ползают в голове, всё ещё затуманенные ласками, и я не сразу понимаю, что он имеет в виду, а когда понимаю, захожусь смехом и притягиваю эту обиженную физиономию к себе, целуя в губы. Пальцы тут же зарываются в чужие волосы, тёмные, жёсткие, вечно растрёпанные.       — Для этого есть презервативы, — он обижено дует губы, но всё равно слушает, нависнув сверху. — Можно заниматься любовью и без детей. Им не место на Пандоре.       Он о чём-то напряжённо думает, а потом смущённо отводит глаза, рассматривая потёртую красную обивку и изъеденный молью плед.       — Я не умею ими пользоваться…       Я лишь обречённо качаю головой и тянусь за новым поцелуем. С ним всегда так странно, он будто ребёнок, ничего не знающий об этом мире, зато и любит так искренне. Не ищет двойной смысл, не требует каких-то громких слов и обещаний, просто ходит за мной хвостиком, оберегает, как самое ценное сокровище, и смотрит своими огромными тёмными глазами, полными искренних чувств, так, что у меня невольно перехватывает дыхание. И пусть он вообще ничего не знает об отношениях, одного взгляда достаточно для того, чтобы я согласилась ждать. Ждать, пока он научится, а если что-то не получается — самой брать за руку и учить, видя как с каждым прикосновением, каждым новым вдохом и самым обычным действием внутри всё больше разгорается тот огонь, который сопливые романтики, давно отправившиеся к праотцам, называют любовью.       Раз за разом, выбираясь из убежища, я понимаю, что могу никогда не вернуться обратно, остаться похороненной под бесконечными снегами или обжигающим горячим песком. Я понимаю, что может не вернуться и он, оставшись вместе со мной в безымянной могиле. Но он всё равно продолжает ходить за мной хвостом, принимать на свой слабенький щит чужие удары и пули кочевников, оставляющие на загорелой коже новые шрамы, и искренне улыбаться разбитыми губами. Но даже мой безбашенный псих не может защитить от всего на свете.       Я осторожно касаюсь пальцами головы и с удивлением нащупываю бинт, обручем намотанный поверх волос. Воспоминания обрываются на бескрайних просторах снежной пустоши, сломанном курьере и огромной стае ракков, как туча закрывших собой всё небо. Помню обеспокоенные глаза, какие-то крики, полные отчаяния, и всё — пустота.       Аккуратно осматриваюсь: та же маленькая захламлённая комнатушка, соединённая с кухней, тот же потрёпанный красный диван и до боли знакомые тёмные глаза, тут же наполнившиеся теплотой и радостью, когда я натыкаюсь на них взглядом. Парень, сидящий возле дивана на железном ящике, выглядит довольно потрёпанным: несколько синяков, корочки недавно запёкшейся крови поверх многочисленных царапин, пропитавшиеся кровью грязные куски марли на, по-видимому, глубоких ранах. Я с удивлением понимаю, что не могу вспомнить, кто это. В голове крутятся сотни имён, но ни одно не отдаёт чем-то знакомым, не цепляется за душу, не остаётся чем-то сладким на языке. Пробую самое первое, хоть и чувствую, что это совершенно не то:       — Рик?       В глубине тёмных глаз появляется какая-то грусть, смешиваясь с усталостью. Он отрицательно качает головой и аккуратно протягивает руку, касаясь пальцами моего лица, убирая непослушные пряди волос. Я, как котёнок, трусь щекой о чужую ладонь, большую, с длинными пальцами, немного грубой кожей и тонкой паутинкой белёсых шрамов.       — Прости, я не помню.       — Криг, — имя ему совершенно не подходит, но я отстранённо киваю, стараюсь запомнить.       Он чуть улыбается и, наклонившись, аккуратно целует в уголок губ. Смотрит с беспокойством и бесконечным теплом, а мне просто хочется раствориться в этом взгляде.       И пусть я не помню этого парня, так похожего на самых опасных существ на Пандоре, я всё равно тянусь за новыми поцелуями, полными непередаваемой нежности, ласки, тепла и понимаю, что сделаю всё возможное, чтобы эти глаза продолжали лучиться этой искренней неподдельной любовью. Я клятвенно обещаю себе сделать всё возможное, чтобы вспомнить, а если не вспомню, то создать столько новых воспоминаний, чтобы их уже было нереально забыть.