Проводник

Двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь… Прочная проволочная сетка валялась рядом, а пальцы ловко перебирали пустые гильзы. Двадцать восемь раз за сегодняшний день пришлось нажать на спусковой крючок. Двадцать восемь драгоценных выстрелов он отдал минувшим суткам, сохранив жизни трех человек, мула и черной одноглазой козы. «Ну хорошо, и одного пса», — стыдливо подумал Орри, перехватив доверчивый взгляд своего верного друга и соратника. Собаки всегда были неизменными спутниками проводников. Никто не рисковал заниматься этим опасным делом в одиночку. Умный, хорошо обученный пес не только помогал своему хозяину в его непростом промысле, но зачастую спасал жизнь. Не раз ему предлагали продать Сириуса за какое-то немыслимое число патронов и прекрасное оружие, но каждый раз он отказывался. Обучить собаку так, чтобы она сама стала оружием — мог не каждый. Но дело даже не в этом — Орри не продавал друзей. А Сириус был его самым лучшим другом. И единственным. Повел носом по ветру. Вечер принес свежесть, прохладу, долгожданный привал, запах тушеного мяса и волшебный закат. Нежно-розовые потоки упавшего за горизонт солнца мягко впитывались золотистыми облаками. Безмятежность и обманчивый покой разбавляли вопли цикад. Кому-то их скрежет нравился, Орри же он раздражал, постоянно сбивая с толку и вгоняя в состояние расслабленности. Он не любил это чувство. Привыкший всегда быть начеку, он опасался лживых уловок окружающего мира. Опасного и жестокого, в котором все служило тому, чтобы убить его и его спутников. — Вот, возьмите, — перед носом появилась глиняная миска. В неприятном на первый взгляд, но ароматном вареве плавали куски мяса. Песчаного зайца, неосторожно выскочившего из-за каменной насыпи, догнал и принес Сириус. Окровавленного, но еще живого зверька он отдал хозяину. Даже будучи голодным (а псы голодны всегда), он никогда не позволял себе без разрешения и единолично съесть добычу, всегда нес ее вожаку их маленькой стаи, которым безоговорочно признавал Орри. — Спасибо, — снисходительно кивнул Орри тощему, лохматому мальчишке. — Пока мы шли, я накопал немного кореньев и добавил их в похлебку. Бабушка научила меня распознавать съедобные и те, в которых почти нет отравы. Они не такие скрюченные и искореженные. Наверное, эти места не сильно затронуло лихо, мне удалось почти целую котомку насобирать, должно хватить надолго. Не сговариваясь, они разом оглянулись. Рядом с костром, на ветхом полосатом покрывале уже спал старик. — Дедушка устал, даже поесть отказался, сразу уснул, — прокомментировал мальчик и уселся рядом. — Можно? — потянулся он к короткоствольному автомату, лежащему перед ними на промасленной тряпице. — Возьми, только осторожно, не урони в песок, — благодушно кивнул Орри. Последний раз он так близко общался с детьми, когда сам еще был ребенком, и это были не самые лучшие воспоминания его жизни. Детская жестокость не сравнима с необходимой в их мире жестокостью взрослых, он прекрасно ощутил это на своей шкуре. Когда-то доверчивый и добрый, обласканный материнской любовью, Орри слишком быстро понял, что реальность беспощадна и несправедлива. Скоро это поймет и мальчик. Пока мальчишка с благоговением прикасался к его оружию и бережно оглаживал его грязными руками, сам он расстегнул карабины на разгрузке. Непослушные пальцы левой руки никак не хотели справляться с застежками. Можно было бы, конечно, упростить себе задачу и делать все правой, но Орри не искал легких путей. Еще три года назад его левая рука висела плетью, и, только его упорство и желание преодолеть немощность и неутешительные прогнозы знахарей помогли снова овладеть почти утраченной конечностью. Порванные степными волками сухожилия сшивали лучшие лекари Сухого Стана и, все как один, сочувственно кивали и говорили, что никогда больше он не сможет даже шевелить пальцами, не то что вставлять ими патроны в магазин или расстегивать карабины. На память об их сожалении на локте и предплечье остались лишь витые дорожки шрамов и перешитые как попало заплатки из его же собственной кожи. Левая рука, конечно же, никогда не станет такой, как правая — будет слабее, сухой и менее развитой. Но все же она работает. И делает то, что должна, пусть даже не так хорошо. Освободившись от разгрузки, он глубоко вдохнул полной грудью. Интуиция подсказывала, что можно немного расслабиться. Сириус, положивший косматую морду на крупные лапы, блаженно прикрыл глаза и задремал. Если даже пес спокоен, то ему и подавно можно слегка ослабить контроль. Поглядывая, как мальчик увлеченно рассматривает его автомат, сам Орри снял патронташ с пояса и бережно положил его перед собой. Непривычная легкость в теле от того, что он наконец-то освободился от всего того груза, что с утра до ночи таскал на себе, манила прилечь и отдохнуть. Он снова покосился на тихого Сириуса и откинулся на еще теплый песок. Все хорошо, только вездесущими и незваными гостями любого, кроме дождливого, вечера были комары. Огромные, как мелкие птицы, они досаждали и не давали насладиться столь редким покоем, принесенным вместе с сумерками. Из чуткой дремоты Орри вывело жалобное блеяние. Он резко вскинулся и схватился за револьвер на поясе. С ним он не расставался ни при каких обстоятельствах. И никому не позволял прикасаться к нему. Найдя источник шума, он усмехнулся. Коза, которую тащили с собой старик и мальчишка, забралась на чахлое деревце, возле которого они устроили стоянку. И сейчас, потряхивая жидкой бороденкой, поглядывала на Орри своим единственным глазом со странным, горизонтальным зрачком. Нелепая животина словно ожидала, что ее кинутся снимать с дерева, на которое она по своей козьей глупости залезла. — Стрелка любит лазить по деревьям, — раздался рядом полный нежности голос мальчика. — Дома она постоянно забиралась на наш инжир и объедала его самые верхние ветки. Бабушка под конец уже устала ее гонять и каждый раз грозилась, что зарежет ее и изжарит. Но она бы никогда так не сделала, Стрелка ведь наша кормилица и любимица. Орри удивленно покосился на мальчишку. Его спутники были для него скорее обузой, чем источником заработка. Две сотни патронов, совсем неподходящего калибра, которые потом все равно придется или менять, или разбирать на станке, и старенький, не внушающий доверия дробовик — слишком скромная плата для одного из лучших проводников Восточных Земель. Но случай в виде затяжного кислотного ливня, нетипичного в это время года на его обычном маршруте, все решил за него. Пришлось делать крюк по пути в Сухой Стан. На небольшое поселение посреди пустыни, состоящее лишь из пары саманных домишек, он наткнулся, сам того не ожидая. Выложенный камнями колодец с жестяным ведром возле него сторожило засохшее, скрюченное дерево. Унылую и безрадостную картину дополняли с десяток каменных насыпей на отшибе, очень похожих на захоронения, несущиеся друг за другом кусты перекати-поля и два пустынных грифа, кружащих в вышине. Орри никогда здесь не был и никак не мог подумать, что в этих краях способен кто-то обитать и тем более выжить. Только зашедшийся в лае Сириус заставил его напрячься и снять автомат с предохранителя, когда он толкнул иссохшую деревянную дверь одного из домов. Испуганные старик и мальчик забились в углу и недоверчиво и как-то обреченно смотрели на него. Орри опытным взглядом окинул ветхое жилище, в котором, кроме пары лежанок, стола и нехитрой глиняной утвари на нем, больше ничего не было, и опустил оружие, примирительно кивнув и постаравшись изобразить на лице максимальное дружелюбие. После недолгого разговора хозяева дома наконец поняли, что им ничего не угрожает, пригласили Орри отдохнуть, переждать жару и предложили ему попить. На удивление чистая и на вкус почти не тронутая отравой вода приятно освежала. Старик рассказал ему, что раньше здесь жили люди, но неведомый мор унес всех, кроме них с внуком. Орри изначально не собирался помогать им, его ждали в Сухом Стане с партией морфия, за доставку которого пообещали хорошо заплатить, и довесок в виде старика и слабого мальчика ему только мешал бы и удлинил его путь на день, а то и два. И так он слишком задержался. — Я стар и скоро умру. Вода в нашем колодце почти иссякла вскорости после мора, трава в округе высохла и единственное плодовое дерево погибло. Мой внук останется тут и тоже умрет, если ты не поможешь нам. Я знаю, что проводники берут плату за свои услуги. Это все, что у меня есть, — старик достал из подпола старый дробовик и небольшой мешочек из полотняной ткани, высыпал на стол перед Орри горсть разнокалиберных патронов и умоляюще взглянул на него. Орри взял дробовик, повертел его в руках, заглянул в дуло, проверил прицел и со вздохом вернул его обратно. — Зачем ты мне все это показываешь? А может, я сейчас убью вас и заберу твои патроны, не обременяя себя вашей компанией? Вы ведь все равно умрете, а мертвецам патроны и оружие не нужны. Ты ведь знаешь, что это слишком жалкая плата для того, кто занимается моим ремеслом. — Да, знаю. И именно поэтому отдался на твою волю и великодушие, — блеклые, слезящиеся глаза умоляюще смотрели на него. — Не за себя прошу, за внука. Он должен жить. Его пощадил мор, а значит, для чего-то он в этом мире нужен. Эти слова взволновали Орри, но он постарался не подать виду. Мор выкашивал целые поселения, а на юге уже несколько десятилетий стоял заброшенным огромный мертвый город, когда-то богатый и процветающий. Сейчас даже самые отважные и рисковые сорвиголовы опасались туда сунуться. Неведомая хворь за считанные дни прибрала всех его жителей. То, что старик и мальчик выжили после такого — казалось настоящим чудом. Верно, есть правда в словах старика — после такого они не должны умереть здесь от голода и жажды. Орри тяжело вздохнул и перевел взгляд на мальчишку. Лет одиннадцати, худой, смуглый, белобрысый, со светло-серыми глазами, он чем-то напомнил его самого в детстве. Может, такой же доверчивостью во взгляде, еще не изуродованной суровой реальностью, а может, чем-то другим, что пока для самого себя Орри не мог внятно объяснить. — Ну хорошо, выходим после заката. Плату забираю сразу. Не ныть, не жаловаться, не уставать, слушаться меня. Через три дня мне кровь из носу надо быть в Сухом Стане, и если вы будете задерживать меня, то не обессудь, мне придется вас бросить. — Я понимаю, — кивнул старик и ободряюще посмотрел на мальчика, на лице которого тут же разлилась широкая улыбка. Такая редкость в их мире, где боль и страдания напрочь вытеснили радость и смех. Старик тоже улыбнулся в ответ внуку, и Орри удивился тому, что из-за сморщенных губ показались белые ровные зубы. После тридцати чуть ли не у каждого третьего половины зубов уже не было, они высыпались из-за воды, пораженной отравой, и скудной пищи. Странный дед. И мальчишка тоже странный. «Не от мира сего», — подумалось Орри. Из вороха мыслей его вывело мерзкое жужжание над ухом, и спустя мгновение он почувствовал, как на голову по-свойски уселся комар. Шлепнул себя по лысому затылку и брезгливо поморщился, стряхивая с пальцев раздавленное насекомое. Орри всегда тщательно выскабливал любую растительность на голове и лице, это было единственное универсальное средство от вшей. Когда он появлялся в городах и поселениях, то с лютой брезгливостью поглядывал на мужчин, а порой и женщин, многие из которых развели такие зверинцы у себя в шевелюрах, что их волосы казались живыми от изобилия мерзких тварей в них. Мальчишка наконец-то налюбовался его автоматом и положил его на место. — Каково это?.. Быть проводником? Орри с интересом взглянул на мальца, который, несмотря на наступившую ночь, не спешил ложиться спать, достал из-за пояса длинный острый нож, проверил лезвие пальцем, зарылся в наплечном мешке, нашел точильный камень и лениво принялся водить по нему и без того острым клинком. — Я не знаю, что ты хочешь услышать в ответ на этот вопрос, — ухмыльнулся он и повертел нож, любуясь тем, как отблески костра играют на его глади. — Как вы стали тем, кем стали? — уточнил вопрос мальчик и выжидающе взглянул в его лицо. Орри усмехнулся и подумал о том, что рассказать обо всех случайностях и неслучайностях, которые привели его на этот путь, заставили заниматься самым опасным промыслом, будет сложно. — Я был чуть старше тебя, когда мне пришлось решить, хочу я жить или умереть. Оказалось, что выживать я умею лучше всего, потому я и стал тем, кем стал. Кто-то шьет, кто-то готовит еду, кто-то разводит скот так, чтобы его животные не погибли от засухи или болезней. А я умею бродить по непролазным краям и выбираться из них живым. Так я и стал проводником, — хмыкнул Орри и инстинктивно прикоснулся к серповидному, глубокому, давно зажившему шраму на щеке — своей первой отметке. Мальчик выжидающе молчал, но Орри решил, что и так был слишком откровенен с ним. Посмотрел на его босые, с треснувшими пятками ступни, которые он неглубоко окунул в песок, и подумал о том, что к концу пути у мальчишки они, возможно, будут сильно кровоточить. Земля, по которой им следующий день предстоит идти, слишком ядовита. Даже Сириусу на лапы он надевал специальные кожаные онучи, когда шли по таким местам. — Завтра найди какие-нибудь тряпки и обмотай себе и деду ноги, иначе рискуете не дойти. А сейчас иди спать, я разбужу вас. Мальчишка нехотя поднялся и направился к костру, постелил еще одно покрывало и лег рядом с дедом. Орри отвернулся от костра и уставился в ночь. Смотреть на огонь рискованно. Хищники не подойдут, но вот та беззаботность, которую навевает на человека пламя, очень опасна. Свежий ветер трепал листья дерева, они тихо и мелодично шелестели, нагоняя сон. Противные цикады и не думали утихомириваться, словно соревнуясь с комарами, кто кого перекричит. Орри снял обувь, с наслаждением вытянул ноги, достал из мешка едко пахнущую мазь и натер себе шею, голову и незакрытые одеждой части тела. Теперь можно спокойно провести остаток ночи, не рискуя быть съеденным комарами.

***

Холм Единоверия, на вершине которого они стояли и с которого смотрели вниз, на раскинувшийся в долине Сухой Стан, сейчас опаляло полуденное солнце. Пот струился по лицу и спине, голову от пекла не спасал даже светлый полотняный платок, намотанный, как чалма. Орри оглянулся на своих спутников и отметил, что, несмотря на весь непростой для неподготовленных людей путь, и старик, и мальчишка выглядели бодро. Открытая улыбка озарила лицо мальчика. — Дедушка, мы пришли! Даже коза, словно почувствовав важность момента, многозначительно мекнула. Старик улыбнулся, но ничего не ответил. Для себя он уже принял решение, что им придется расстаться с внуком, и был готов к этому. Орри рассказал ему, что здоровых детей, которых год от года рождалось все меньше, власти города принимают в специальный интернат, и там они живут до определенного возраста, со временем становясь «полезными» членами общества. А мальчик, несмотря на внешнюю тщедушность, оказался довольно выносливым и выглядел очень жизнеспособным. Старика же ждала незавидная судьба — он никому не был нужен в этом новом месте, слишком стар и немощен, вряд ли ему найдется здесь применение. Но это уже не заботило Орри. Свою часть сделки он выполнил, дальше не его печаль. Он проводник, а не сестра милосердия. Серые, приземистые здания Сухого Стана с высоты холма казались уродливыми старыми коробками, которые кто-то свалил в кучу, не потрудившись выставить хоть в каком-то порядке. Это было не самое крупное поселение в Восточных Землях, но именно здесь Орри получал больше всего выгодных заказов. А еще его сюда тянуло по другой причине… Он взглянул на наручные часы из прочного металлического сплава — подарок от когда-то дорогого человека — и удостоверился, что времени еще предостаточно. Он справился в срок. Мог бы и раньше, но что уж поделать. Может и правда, две спасенные жизни стоили двух суток промедления. — Пойдемте, чуть меньше часа, и мы окажемся на месте. Сириус согласно гавкнул, весело вильнул лохматым хвостом и бодро умчался вперед, рассекая высокую, ему по шею, сухую траву. Знакомая местность привела его в неописуемый собачий восторг, и он, не дожидаясь разрешения Орри, принялся гоняться за степными мышами и ящерицами, лая на них, словно и не чувствуя изнуряющей, обволакивающей жары. Когда они вышли на дорогу, ведущую к поселению, мальчишка с удивлением завертел головой, разглядывая высокие ветряки, которые лениво махали своими лопастями, добывая энергию для Сухого Стана. Наконец-то им повстречался первый человек за весь путь. Изнуренный бродячий торговец, тащущий под уздцы такого же изнуренного мула, груженного грязными тюками, с неприязнью взглянул на Орри и плюнул ему под ноги. Что же, к этому было не привыкать. Бродячие торговцы не любили проводников, почему-то считая, что те отбирают у них хлеб. Они вошли в широко распахнутые железные ворота Сухого Стана, от которых разило жаром сильнее, чем от самого солнца. Караульные лениво сидели в тени, кто-то спал, кто-то хмуро следил за ними, а кто-то кивком поприветствовал его. Орри уже предвкушал, как отнесет коробку с морфием заказчику, как отправится в гостиницу, как искупается и смоет с себя многонедельную пыль. И как в который раз перед уходом из города, словно случайно, пройдет мимо знакомого трактира, борясь с желанием войти в него. Людей на улицах почти не было. И это неудивительно. В самый полдень только идиоты рисковали высовывать нос на улицу. Летом можно преспокойно получить тепловой удар. Они немного попетляли по окраинным переулкам и вышли наконец к городской мэрии. Двухэтажное серое здание с грязными окнами и колоколом под конусовидной крышей выглядело таким же неприветливым, как встретившийся им по пути торгаш. Но для старика и мальчика — это был конец пути. — Спасибо тебе, — протянул ему старик на прощание руку. — Теперь я могу умереть спокойно. Мальчишка с тревогой взглянул на деда, потом на него и нервно погладил козу по голове. Орри хмуро покосился на мальчика, и в глубине души заворочались воспоминания из прошлого, которое он, казалось, успешно похоронил. Слишком все походило на то, что когда-то происходило с ним. Словно в другой жизни, его, сильного, здорового и выносливого ребенка, ослепшая от тяжелой работы мать, которую он никогда больше не увидел, так же привела к дверям мэрии и попросила забрать в интернат. Он остался жить, а она — скорее всего нет. Больных, старых и убогих не щадили, работу им не давали, оставляя умирать от голода или болезней, после смерти скидывая их трупы в общие погребальные ямы. Никому не нужна обуза в этом мире. Проклиная себя за небезразличие и за то, что зачем-то проникся неравнодушием к этим людям, Орри полез в нагрудный карман и извлек из него желтый блестящий диск. На одной стороне был изображен профиль женщины, а на другом — цифра десять, обрамленная витиеватыми вензелями. — Вот, — вместо рукопожатия он положил вещицу в сухую ладонь старика. — После того, как отведешь мальчика, найди таверну «Добрый Кот» и отдай это хозяйке. Скажи, что от меня, и попроси у нее работу. Ты стар и никому не нужен, но она поможет тебе. Сначала будет долго кричать и плакать, выспрашивать, где я. Скажи, что проводил вас и сразу ушел из города. С этими словами Орри развернулся и, не оглядываясь, зашагал прочь, стремясь укрыться в тени домов как можно скорее. Он не хотел встречаться взглядом с мальчишкой. Испугался, того, что стал слишком жалостлив. И надеялся, что это первый и последний раз, когда судьба чужих людей столь тронула его, что он посмел потревожить покой той женщины, которой он приносил одни только страдания своим присутствием. И которая обещала ему, что всегда будет ждать его.