Космея.

Всемогущий, да каким раком это вообще могло произойти?! Да и не с кем-то ебучим-лохматым, а именно с ним!!! Даэтопростоумунепостижимо!.. Возможно, Катсуки недолюбливает тот самый невидимый хер на небесах, это имело место быть, причем не безосновательно. Но чтобы с этой крошечной, миниатюрной, наидобрейшей души мышкой, которая по совместительству бесила его до ебанутого мандража! ДА КАК ЖЕ БЛЯТЬ ТАК?! Бакуго не мог смириться, во-первых, с тем фактом, что впервые присутствие своей родной души он ощутил именно тогда, когда впервые посмотрел на Урараку. Словно какой-то мягкий пушистый комок засел на сердце, изредка приятно щекоча диафрагму, но такая щекотка только больше раздражала Катсуки — что еще за розовые сопли! Во-вторых же, он ненавидел это сраное чувство потому, что, возможно, вскоре раздерет себе глотку и сдохнет от удушья, давясь от боли этими злоебучими цветами. Почему такой неутешительный и уверенный диагноз? Да потому что парень был не дурак и прекрасно понимал, что эта девчонка как огня его боится, если не сказать — так же ненавидит, как и он ее. За эту ее вечную мягкость, которую он про себя назвал расхлябанностью, за постоянный и такой нежный свет миндальных глаз, от взгляда в которые даже сердце замирало — ах, они могли улыбаться и без помощи мимики ее округлого румяного и такого миниатюрного лица. Искренне невзлюбил он ее за то, что при одном только ее виде он через силу давит из себя слова, да и те — полнейшая и несуразная чушь, даже ни одного матерка в голову не лезет. Со злости хочется рвать и метать, но в итоге он стоит, как ебанутый болван и смотрит на нее и не знает, какую эмоцию изобразит сейчас: либо лютую агрессию, либо будет стоять и тупо лыбить жало. Ненавидит за то… да за то что любит. Парадокс — как такое вообще возможно? И в итоге ничего с собой поделать не может и начинает избегать эту улыбчивую мышку. Видит ее в день по самому минимуму, старается вообще никак с ней не пересекаться, игнорирует всяческое ее присутствие и вообще старается держаться от нее подальше — авось, само пройдет, переживет как-нибудь. И в итоге выплывает проблема номер вторая: он начинает захлебываться этими цветами. Мерзкий сладкий запах шоколада, ее запах, в который Бакуго точно так же втрескивается по самые уши и не может им надышаться, пусть и дышать едва может от постоянных рвотных позывов, раздирающих глотку, казалось, в кровь. Аккуратная небольшая космея со своими темными, будто винно-бордовыми бархатными лепестками, а сколько от нее боли. Странные же у Урараки вкусы — такой неприглядный цветочек, а чем-то ей приглянулся. И Катсуки ненавидит сам себя за то, что ему все это нравится. Мазохист ебаный! Ему мерзко от самого себя, хоть в петлю лезь. И конца этой пытки можно даже не ждать — не заставишь полюбить того, кто с такой силой отталкивает от себя даже тех, по кому так крепко сохнет. Он и так не сильно уважал эту школу, а теперь наступил сущий ад: остаток времени здесь придется запастись терпением и скрывать ото всех этот факт до тех пор, пока вся эта еботня не прекратится. Он был уверен, что вся эта эпопея закончится, даже не сомневался — нужно только охладить свой пыл по отношению к этой мелкой. Но чем больше старался себя в этом заверить, тем больше понимал — он все больше погружается в этот чертов омут, бесячий день сурка: учеба, по совместительству прятки от Урараки, рвота цветами, кровать. И эта какофония чувств в нем даже на йоту не думала утихать, а наоборот, словно с каждым днем, сраным часом набирая обороты в геометрической прогрессии — под конец месяца движ в штанах начинался при одном только виде легко треплющихся (периодически из-за отсутствия гравитации, что делало ситуацию еще эффектнее) русых волос, гладкой бледной кожи шеи, алого румянца на округлом маленьком лице в профиль, каждом движении длинных черных ресниц, как у куклы. Именно поэтому, с лихим размахом махнув на все рукой и даже смачно плюнув вслед, он перестал избегать попадания взгляда на нее. Теперь из-за частых практических заданий они и перестали пересекаться взглядами так часто, и до Катсуки начало доходить, что ему этого начало не хватать. Как какой-то наркоман, он все время залипал на ее фото из классного альбома, неаккуратно вырезанного в ламинированной бумаге, а нестерпимая боль в груди только возрастала, обжигая сердце и гребаные цветы на нем лучом яркого солнечного света, сфокусированного стеклом лупы. Спустя еще какое-то время уже исправно дрочил на ее образ, задыхаясь от перекрывающих глотку мягких лепестков, но продолжая двигать рукой, получая от асфиксии какое-то действительно мазохистское удовольствие. И сам на себя агрится, но уже более пассивно — уже все равно, помирать так с удовольствием. Но вот в один день, когда все было несказанно хорошо и даже не предвещало какого-либо казуса, Катсуки жестко проебывается. Прямо на уроке заходится, чтобы, как он думал, чихнуть от солнечной сухой пыли, летающей по сонному классу, и прыскает целым ворохом шоколадных лепестков да полуободранных пестиков космеи. И тут же заходится в лающем мокром кашле почти до рвоты, едва не отхаркивая вместе с уже окровавленными темными лепестками свои же надорванные легкие. Все смотрят на него в гробовой тишине и с выражением неимоверного ужаса — пизда котенку. Сраная ханахаки — фатальная болезнь безответно влюбленных, убивающая медленно и крайне болезненно, так что Бакуго оставалось только сочувствовать. Смотрят все, как будто он клоун. Фокусы тут, блять, показывает. Особенно смотрит она — уж кто, а Урарака уж точно не должна была увидеть эту стыдобу. Теперь ему особенно стыдно — красный как рак, он срывается с места, по пути теряя еще горстку ржавых лепестков, и, хлопнув дверью класса, убегает в сторону жилых комнат. На остаток дня запирается в своей комнате, не открывая дверь даже учителям, пришедшим поговорить с полностью подавленным учеником. Лечить — бесполезно. Семена растений вытащить из легких можно, а вот вытащить чувства из сердца… Они, как какой-то невидимый творец, заново просыпают в самых альвеолах ростки цветов. Осталось либо умирать, либо надеяться на тот маленький процент, что Очако сможет им хоть как-то заинтересоваться — таким диким, ебанутым и грубым. Шансов вообще нет, на что он надеется? Не выходит он из своей комнаты и на следующий день, чем очень пугает одноклассников. В воздухе буквально кишит паника в смеси с горечью. — А кому такие цветы нравятся? — недоумевал Каминари, крутя в пальцах оставшийся со вчерашнего дня подвявший потемневший цветок космеи, и тут же передернулся и положил на место, когда ему напомнили, что этот самый облетевший цветочек недавно был в легких его одноклассника. Очако сидела белая, как мел. Это ее любимые цветы. Так здорово и экзотично пахнущие шоколадом. Но видеть, как ими давится этот жестокий и крикливый парень — в высшей степени ужасно. Ужасно в плане того, что это было для девушки страшно — Катсуки действительно втрескался в нее? В ту, которую так открыто ненавидел и всячески игнорировал и старался задеть? Да почему же — вопрос немой истерикой бился в черепной коробке, как птица в клетке, а ответа Очако знать не дано, как и причины такой привязанности однокурсника. И потихоньку сама начинала в некоторой степени привязываться к нему — вечно такому холодному и крутому, прячущему свою боль и усталость за каменным лицом так, что даже не догадаешься, что его беспокоит да и беспокоит ли вообще. Она своего рода восхищалась такой силой, пусть Катсуки был и не самым хорошим ее воспоминанием в этой жизни. А теперь что-то тревожно долбилось в ребра изнутри от осознания, что именно она является причиной той невероятно страшной херни, что творится с парнем. Полнейшего понимания, что именно из-за чувств к НЕЙ он страдает от удушья и боли. Словно этим своим состоянием он угрожает ей, что сдохнет как бешеная псина — от удушья и боли. Именно из-за нее, что и дало толчок чувству, среднему между жалостью и глубоким раскаянием. Какая уже к черту разница, что они вечно собачатся? Уже нет смысла в том, что они злобно стреляют друг на друга взглядами, что он ей вечно угрожает побоями. Ей уже по барабану что она просто е г о б о и т с я. Сраный стокгольмский синдром на лицо, но Урарака сейчас хваталась за него зубами — единственный способ спасти этого задиру. Очако знает — заставить его что-то сделать через силу не прокатит, пусть даже разлюбить. Такой он человек. Поэтому она дерзнет и сама постарается его полюбить. Пусть боится его, пусть порой бесится из-за его несносного характера. Но, как герой, как маленькая девочка с огромной добрейшей душой, она не может просто так бросить его умирать. Ее до конца дней будут мучить кошмары, если она просто отмахнется от него и даст склеить ласты — она лучше сама уйдет следом за ним, чем каждую ночь видеть перед глазами безжизненное серое лицо с закатившимися алыми глазами-стекляшками и пару окровавленных стебельков красивой ажурной космеи, выглядывающих из приоткрытых тонких белых губ. Точно пророс насквозь — через плоть и кровь, сквозь ослепляющую боль, от которой даже заорать не можешь, потому что горло бархатным комом перекрывают ебучие цветы. Несказанно красиво. До истерики ужасно и страшно. Наверняка, каждый вдох дается Катсуки огромным трудом и болью — это Урарака знала точно, но сейчас опомнилась: то, что она сейчас так пытается изменить свои же чувства, наверняка может повлиять на Бакуго в лучшую сторону. Вроде так работает ханахаки — больному плохо, если любовь безответна. И Уравити старалась — даже голова заболела от усилия и стольких мыслях об этом взрывном парне: она еще ни о ком столько не думала. А думала она буквально обо всем, что с ним связано, о нем самом — о том, как забавно он щетинится, когда до него кто-то лишний раз доебывается. Необычайный изгиб жилистых запястий. Острые сухие, как и он сам, костяшки. Фигура несгибаемая, сильная, как и наблюдательный взгляд исподлобья. Порой неотвратимо хочется любоваться им, когда он сидит, погруженный в учебники и зубрит — такой тихий и спокойный. Даже его извечный пепельный «взрыв» на голове превращается в пучок инея, мягкий и пушистый, морозно-колючий. Слегка хриплый голос ничуть не режет уши: к нему даже нужно прислушаться, чтобы четко разобрать порой сходящие на нет звуки. О том, как однажды ей довелось увидеть его во время сна в школьном дворе — такой до неприличия спокойный, спящий на корнях вяза около самой клумбы с только начавшими распускаться алыми амариллисами. Такой до неприличия красивый, что в ту пору Урарака сама себе удивилась — засмотрелась на лодыря-драчуна, заснувшего на большой перемене. Темные багряные глаза, лучащиеся силой и чем-то таким смущающе-внимательным, стоит ему посмотреть на нее. Чувство, горячим тяжелым свинцом разлившееся где-то на диафрагме, она принимала не иначе, как легкий стыд за свои мысли, но думать об этом насильно продолжала, втюхивая в свою, как она думала, бестолковую голову, что Бакуго не так уж и плох. Думала, что еще очень плоха в таких делах, слишком неопытна, из-за чего чувство отчаяния накатывало чуть ли не слезами, такими же удушающими, как лепестки космеи, стоящие поперек горла Кацуки. Дверь в класс распахнулась, к своему месту протопал Эйджиро с самым что и на есть убитым видом. Просто с грохотом упал на свое место и откинулся на спинке, тупо таращась в потолок. Из притихшего класса только Каминари осмелился подать голос. — Как он? — и в классе воцарилась мертвая тишина — все в каком-то пресловутом страхе застыли, ожидая вердикта. — Не выходит, как же иначе, — осипшим голосом гаркнул парень, а на лицо так же была назревающая истерика. В изматывающем беспокойстве по классу пролетел ропот. Киришима отъехал на стуле, оттолкнувшись пятками, и спрятал лицо в ладонях, тяжело вздохнув. — Сегодня ночью два раза чуть не задохнулся. По головам прошелестел тяжелый измученный вздох, а у Урараки будто сердце в пятки ухнуло, кровь отхлынула от лица стремительным водопадом, из-за чего даже закружилась голова, и девушка облокотилась на парту рядом. Эйджиро поднял голову, найдя Очако, и какое-то время буравил ее взглядом, пока та едва не в немой истерике покачивалась на месте, не находя себе места. Хлопнул по нагрудному карману рубашки, достав оттуда цельный цветок космеи. С лепестков почерневшей коркой облупилась высохшая легочная кровь, мелкой пылью облетая на пол. — Урарака, — окликнул он девушку так внезапно, что почти все вздрогнули от неожиданности. В глубокой прострации Очако подняла голову, глядя на Киришиму одичавшими от страха слезящимися глазами. Он смотрел на девчонку какое-то время, скользя глазами по едва заметным мешками под ее огромными круглыми глазами, словно судорожно соображал, что же такого в ней смогло зацепить драчливого друга, что тот уже дышать без нее не может. Встав с места, несколько смягчился в тоне. — Пойдем, выйдем… надо поговорить. И Уравити, онемев от горечи, поплелась на ватных ногах следом, сопровождаемая взглядами одногруппников и едва не плачущая. Не знала, что на нее нахлынуло, просто слезы так и рвались наружу, скапливаясь на длинных ресницах огромными дрожащими каплями. Они зашли за угол, и тут же Очако, не сдержавшись от горького вздоха, уже не смогла держать судорожного дыхания, будто в приступе гипервентиляции. По щекам жестко чиркнули обжигающие соленые слезы-градины, упав на рубашку и оставив два огромных серых пятна. Киришима тут же прихватил ее за плечо, легонько похлопав в знак утешения — больше ничем он помочь не мог, не знал, что ему делать. — Эй, ему уже немного лучше, он перестал задыхаться, — думал, что такое утешение будет в самый раз, но этого было ничтожно мало да и сказано ничтожно поздно — всхлипнув и со свистом набрав полную грудь воздуха, Урарака зашлась в надрывном горьком плаче, почти задыхаясь от режущих горло слез. Эйджиро сначала перепугался, а потом снова мягко похлопал девчонку уже по спинке, безуспешно пытаясь утешить. Судорожно подбирал слова, чтобы забить ее такой жалостливый плач. — Знаешь, а ведь ты, скорее всего тоже что-то такое к нему испытываешь… наверное. Ему ведь лучше, как я сказал — значит не такая уж его любовь и неразделенная. Что скажешь, м? — Я не з-зн-наю, — заикнулась Очако, сокрушенно и безуспешно утирая текущие по подбородку слезы. Киришима понимающе усмехнулся, потрепав эту крохотную серую мышку по волосам. — Я не понимаю, что к нему чу-чувствую. Каша п-полная в голове — он и п-противный и… Я думаю, что он хо-хороший на самом деле. Это просто характер у-у него такой, так ведь? — Конечно, — ободряюще хохотнул парень, похлопав девушку по плечу. — Кач-чан тот еще отморозок и пидорас, но, как я уже увидел, без ума от тебя. Смотри, как пизданул меня! О, точно синяк будет! — Ага, — пискнула Урарака, когда Киришима задрал рубашку, обнажая уж наливающееся синевой крупное пятно на левом боку. Достоверный факт, что Бакуго действительно втрескался в нее, не оставлял ей выбора — нужно что-то делать. Пока не поздно! — Я, наверное… — Да, да, он в своей комнате, дверь не запирал, — подтолкнул ее Эйджиро в сторону общежитий, но на половине пути она встала, застыв на месте как вкопанная и робко обернувшись на солнечного парня. Из-за дверей в класс выглянуло несколько человек, во все глаза следя за обоими. — Будешь медлить, он точно удавится этими цветочками. И Урарака, спохватившись, едва не споткнулась на ровном месте о собственные ноги и побежала вперед по коридору, придерживая юбчонку рукой. Киришима, проследив за ней, пока та не скрылась за поворотом, вернулся в класс, с самой довольно миной шлепнувшись на свое место и скрестив руки на груди. Девочки забубнили о том, стоит ли догнать ее и помочь, но Эйджиро одним ударом ладони по столу оборвал разговоры. — Ох, ребят, не заставляйте меня разочаровываться в вас! — возмущенно воскликнул он, оглядывая всех встревоженно. — Они сами должны разобраться. — Очако нахватается проблем, — будто констатировал факт Тодороки, подпиравший спиной стену, но Киришима поджал губы, нахмурившись. — Тогда я лично въебу Катсуки! — заявил он более чем уверенно. — И плевать я с высокой колокольни хотел, какие семки у него там в легких. А Урарака от волнения, казалось, вечно шла к этим чертовым комнатам. Как будто коридоры и лестницы делались втрое длиннее, а дыхалки преодолеть их быстро хватало ненадолго. И Очако злилась, ругалась на весь белый свет, переживала, что вдруг по дороге только что раздутые искры чувств остынут, все больше старалась думать о таком же чертовом взрывном Бакуго, упертом, как баран, наглом, беспардонном. Безумно красивом, храбром, стойком и независимом. Урарака испуганно остановилась, с неожиданности едва не хлопнув себя по щеке. Это что еще за мысли. Постояв так какую-то секунду, снова подняла ногу для шага и пошла дальше уже медленно. Коридоры вдруг снова сократились до своей обычной длины — остаток дороги можно буквально посчитать по шагам. Неужели у нее, блять, действительно получилось? Даже уму не постижимо. Это какая-то редкая болезнь, не иначе, но все действительно было так. В коридоре тишина — словно все вымерли. А, точно, в такое время только этот чертов цветочный человек сидит в комнате уже второй день, не показывая носу. Из приличия стучится в косяк двери, содранный чужим ботинком у самого пола, и, не услышав ответа, открывает дверь. С ее приходом словно озаряется мрачное дно океана. Ну и бардак же он развел: наверняка люто психовал из-за того, что никак не уймется боль в горле и эта сраная чахотка пахнущими шоколадом цветами. Кстати о них: коридор и все видимое из-за косяков пространство в душевой, где по непонятной причине горел свет, и комнате, свет в которую не попадал из-за плотно задернутых штор — все было просто засыпано цветами, из-за чего застоявшийся комнатный воздух благоухал ее любимым цветочным запахом. На некоторых все же подсыхали ошметки крови, но ее запах даже на толику не перекрывал аромата шоколада. Боже, как будто специально для ее прихода комнату пытались оформить для романтического свидания, абсолютно проигнорировав царивший вокруг бардак из разбросанной одежды, книжек и проводов зарядника и наушников. — Бакуго, — Урарака сама испугалась, когда в этой тишине ее голос прозвучал необычайно громко, чуть рванувшись от неожиданности. Ответа не раздалось, и девушка прошла дальше в комнату, заранее обвиняя себя в самоуправстве в чужом жилье. От полумрака в кучах вещей едва ли можно было рассмотреть, что там лежало — не то куртка, не то штаны, а может и вообще исподнее, мысли о котором Очако старательно игнорировала. В комнате как будто никого и не было, словно она говорила сама с собой. Гробовая тишина в ответ на любое ее слово.- Да где же он? Чужой кашель выстрелил прямо у ног, и Урарака едва не споткнулась от испуга об попавшиеся под ноги чужие безразмерные джинсы, отшатнувшись от привалившегося к комоду Катсуки. Тот смотрел на нее снизу вверх, весь истощенный непрерывным кашлем и болью, но горящими, все еще живыми глазами. Как и всегда — ощетинившись на всех и вся, агрессивно выпятив нижнюю челюсть. Но, вот ведь парадокс, — сидя, будучи почти наполовину усыпанный бордовыми цветками, которые в полумраке выглядели почти что черными, при этом же закопавшись еще и в мешковатую олимпийку, укрываясь за всей этой странной баррикадой от окружающих. — Хули приперлась? — наигранно грубо и на самом деле ни капельки не обидно. Урарака какие-то долгие мгновения постояла над ним, вглядываясь в хмурое отощавшее лицо. Даже как-то раньше не замечала, как заметно впали его щеки за месяц, как заметно ввалились глаза, а сейчас они вообще покрасневшие, словно воспаленные от слез или надорванного кашлем до рвоты горла. Присела перед ним на корточки, а потом и вовсе опустилась на колени, чтобы удобнее было смотреть ему в лицо. — Теперь не больно? — тихий вопрос утонул в шипящей тишине комнаты, когда Очако подняла из внушительной кучи один из цветков — немного облетевший, но это ничего. Даже такой дефектный он был чем-то мил и обворожителен. Как и этот мрачный парень, нахохлившийся, будто старый воробей и мрачно, все так же исподлобья глядевший на девушку немигающим багряным взглядом. Неопределенно мотнул головой через какое-то время, перестав испепелять Урараку взглядом. — Нет, — сухо хрипнул он, а изо рта, к удивлению обоих, вылетела маленькая горстка лепестков, точно перья птицы, только что проглоченной котом и теперь отплевывающегося от пуха. Не сдержавшись, Уравити прыснула, вогнав Бакуго в краску. — Цветочный человечек должен жить на солнце, а не прятаться в темном чулане, — девчонка вскочила с коленей, перепрыгнув парой скачков через творившийся в комнате бардак, оказалась у окна, распахнув занавески и впустив в комнату рассеянный полуденный свет, отражавшийся от голубого неба и падавшего на светлые стены прохладный, свежий голубой рефлекс. И Очако на фоне далеких, четких и огромных кучевых облаков смотрелась как нельзя кстати — просто разительно красиво в своей белой широкой рубашке с коротким рукавом, заправленной в юбчонку, с растекающейся по плечам каштановой гривой. Она сама как будто этот пресловутый бутон космеи, на которые Бакуго уже насмотрелся на целую жизнь вперед. Но на эту дуру наглядеться уже не мог. Обессиленный в хлам он так и сидел на месте, смотря на Урараку со своего места и даже не собираясь вставать. Все это будто ужасно стремный сон, который мог в любой момент оборваться: все эти кучи цветов, среди которых она — цветочная королева; все это время мучений и судороги удушья по ночам, как ебаный кошмар, от которого не убежишь; ее улыбка на фарфоровых угловатых губах, словно бледно голубых в таком свете из окна. Она снова вернулась к сидевшему у комода ворчуну, опять же присев перед ним — теперь Бакуго уж точно не мог скрыть постыдно покрасневшего лица. Обворожительно, мило, чарующе. Разгребая кучу бархатных лепестков вокруг него, Урарака подсела ближе, упираясь коленями в ноги самого парня, который практически недоверчиво и как-то смущенно вжался спиной в комод, не зная, куда деваться от прожигающего смущения. Лицо горело, а спина сама выпрямлялась так, что вплотную прилегала к стенке сраного комода, в котором он уже давно бы дырку хребтом проломил, если бы не был столь измотан. Сейчас он смотрел в круглое, как луна, лицо девчонки, которая все так же обворожительно улыбалась ему своими пухленькими фарфоровыми губами — в глотке все пересохло от волнения, от какого-то страха быть столько близко к этому по сути невинному круглолицему чуду, губы непроизвольно сжались в узкую острую полоску, глаза забегали. Куда угодно, только не на нее — но в итоге все же блядски ломались и снова возвращались к этому лицу, очерчивая детские угловатые контуры и все так же стопорясь на уже приоткрытых губах, которые были уже не так далеко. Как медленно приближающаяся к мишени стрела с этим блядски вычурным сердцем вместо наконечника. Божекакаямилая. Катсуки в этот момент взмолился всем богам, которых знал и не знал, в которых по сути до этого не верил. Взмолился, каясь во всех грехах — только бы не дернуться, не испортить этот чертов момент. И практически зажмурился, стиснув губы до побеления, а пальцы — до боли, — когда в лицо пахнул мягкий запах гигиенической помадки с апельсином, свежестью от стирального порошка и теплотой от чужого горящего лица. Как какой-то девственник, в рот оно все долбись… Маленькие фарфоровые губки на ощупь нежные, практически неощутимые, в отличии от его сухих и растрескавшихся. Едва чувственный мазок — и на его губах остается невесомый отпечаток апельсинового вкуса. А он сидит, как полнейший мудозвон, смотрит в ее улыбающиеся глаза и неймет, от чего же у него пропал дар речи. Самое ебанутое чувство на свете… Урарака крякает, когда в охапку ее сгребают две сильные жилистые лапищи, зажав вместе с руками так, что теперь даже дернуться не могла. Сопротивляться уже не стала, для приличия сидя на месте ровно, но когда поняла, что Катсуки ее так скоро не опустит, просто положила голову на его плечо подбородком, лбом приткнувшись к виску. Прислушалась и поняла, что кровь в нем шумит так, что можно услышать еще издалека. А сердце уже и подавно гулко бьется ей в грудь, отдаваясь в ребрах тяжелым барабанным боем. Сильным. Бойким. Живым. — Черт, да лучше бы он снова орал, — нервно кинул Каминари Эйджиро, отклонившись на стуле назад и все так же не сводя взгляда с двоих, устроившихся на задней парте у самого окна. Практически тихо, не считая порой весьма грубых, но уже таких привычных вставок от Бакуго и тихих щебечущих ответов от милашки-Урараки, открывавшей коробочку яблочного сока и протягивая его парню. Тот в ответ что-то благодарно буркнул, при этом фыркнув целой пригоршней бордовых цветков и заблагоухав тем цветочно-шоколадным запахом. Вот теперь уметь предугадывать его настроение не надо было — цветы, периодически вылетающие с редким покашливанием или даже при разговоре выдавали полнейшую его предрасположенность к ласке и даже легкому флирту. Посмеивались одноклассники, старательно делая вид, что просто угорают с какого-то видео на телефоне Минеты. Ну и хуй с ними. Катсуки смотрел сейчас исключительно на ту, что сидела перед ним, хмуро, но совсем без злобы или раздражения глядя на те розовые кошачьи подушечки на ее пальцах, которыми она тыкала по экрану телефона, при этом потягивая из маленького пакетика апельсиновый сок. Смотрел долго, и как-то по блядски восторженно, чего не мог не заметить сам, но и перестать тоже. Очень уж приятно становилось от одного только ее вида на уставшем сердце. Очень хорошо. И наглядеться уже не мог, сколько ни вглядывался в полную луну ее лица с мягкими красными отпечатками румянца на щечках. Со вздохом изо рта вылетело несколько крупных цельных бутонов космеи. Привкус апельсина на губах. Бакуго неосознанно положил руку на парту, накрыв своей сухой шершавой лапищей ее крохотную кисть. Урарака тут же обратила на это внимание, рывком развернувшись парню. И, стоило ей только заглянуть ему в глаза — яркий лавовый янтарь, пышущий, как кратер вулкана — и в ту же секунду застыла как и сам Катсуки. Просто не смогла отвести взгляда и руку не убирала, но с каждой секундой, каждым мигом, который проходил за немой перепалкой взглядами, на щеках все ярче расцветал яркий багровый румянец. — Урарака? Стоило только неловкому, охрененно ненужному в этот момент оклику достигнуть ее ушей, как она тут же испуганно одернулась. Вместе с ухнувшим в пятки сердцем вниз с внушительной высоты оглушительно грохнулась парта, разделявшая этих двоих и сами ученики на своих же стульях. Шум сменился такой же звенящей тишиной, который через секунды прервался едва не истеричным смешком Киришимы. — Вы это… контролируйте процесс, — он раскинул руками, собирательно указывая на все только что произошедшее. Очако зарделась, осматриваясь вокруг - по полу и столу вперемешку разбросаны тетрадки, канцелярия и бордовые цветки, непрестанно и уже совсем незамеченно извергаемые влюбленным взрывным парнем. Эйджиро под общие смешки почесал репу. - Боже, Кач-чан, за собой цветы будешь убирать сам.