Дура

Проволока серых дней — колючая-колючая — опутывает столицу, когда шипящая реальность нависает над Москвой в виде бумажных облаков. Небо цвета пустоты и акварельных разводов напоминает Юле Азаровой, девочке с переломанным механизмом нежности, что Вити Пчёлкина больше нет. Наверное, он затерялся в слепой бесконечности серого полотна, усеянного воспоминаниями. Оскомистое оцепенение в груди застывает вечностью некрозного безразличия. Образы синеглазого мальчика рыссыпаются осколками эха в болеющем сознании. У Юли раньше на ладонях дышал целый мир, теперь дотлевают окурки дефектного счастья. Она не жалеет себя. Винит. Некогда идеальная фарфоровая душонка вышколенной пай-девочки давно превратилась в битое стекло. Первая трещина пришлась ровно к шестнадцатилетию. Забавно — шестнадцать ее любимое число.

***

У них ничего общего, кроме лестничной клетки с обшарапанными стенами и хронической нелюбви к осени. Пчёлкин, мальчик для поцелуев, ни разу не пара для правильной Азаровой, у которой строгость и геометричность даже в косых линиях острых скул. Когда на выходных Витя устраивает алкогольный сабантуй, Юля привычно прячется с головой под одеяло, чтобы пьяные возгласы за стенкой были тише. На следующий день при выходе из подъезда она чеканит похмельному соседу что-то о непристойном поведении и отсутствии такта. Он смотрит на нее снизу вверх с характерным лукавым прищуром и думает о том, что таких зануд, как Азарова, нужно еще поискать. Взгляд Пчёлкина блуждает по невыразительному трафарету Юлькиных орнаментальных линий. Красота у неё спорная: в прозрачных радужках темных глаз с трудом угадывается зеленый цвет, на бледной коже рисуется россыпь редких веснушек, волосы едва прикрывают косточки узких плеч. Миловидна, но угловата — острые локти, колени, ключицы. Такие явно не в его, Пчёлином, вкусе. Неожиданно Вите становится до саднящего зуда на кончике языка интересно, каково это целоваться с Азаровой. В долю секунды он преодолевает разделяющее их расстояние. Плевать, что на выходе Пчёлу ждёт та, у которой коэффициент совместимости со школьным повесой в разы выше, чем у пресной заучки Азаровой. Он же мальчик для поцелуев. Ему всё можно. Губы у Юльки сухие и тонкие. Она даже не сопротивляется, когда Пчёлкин по-хозяйски притягивает её к себе, заполоняя всё свободное пространство своим особым запахом. Сердце отчаянно трепыхается о чугунные ребра, а праведное возмущение сменяется онемением конечностей. Дура. Витя с ухмылкой отстраняется от Азаровой. Смешная она, конечно, эта Юлька, даже целоваться не умеет. Юля стыдливо прячет глаза, чтобы Пчёлкин не разглядел за дрожащими ресницами стыдливых слёз, а тот как ни в чём не бывало достаёт из нагрудного кармана новенькую пачку «Camel» и дружелюбно похлопывает Азарову по плечу.  — Ну, бывай, соседка. Не болей, расти умницей. Витя выскальзвает из подъезда, оставляя за собой чуть слышный аромат сигарет, похмелья и «Шипра». Что-то внутри даёт трещину, Азаровой даже кажется, что она слышит характерный звук, но Юля отмахивается от назойливых мыслей и выбегает во двор. Ей сегодня исполняется шестнадцать. Шестнадцать - любимое Юлькино число.

***

Говорят, дуракам закон не писан, если писан, то не читан, если читан, то не понят, если понят, то не так. Витя Пчёлкин нисколько не дурак. Он не хуже других понимает, к чему может привести его увлечение фарцовкой. Только Пчёле все равно. Он всегда был мальчиком «с размахом»: полюбить — так королеву, проиграть — так миллион, а если уж жить, то конечно, на широкую ногу, ни в чем себе не отказывая. Пчёлкину даже ничуть не обидно, когда его и Коса избивают до полусмерти наглухо отбитые конкуренты Парамона. Витя болезненно скалится в то время, как Холмогоров везёт друга в больницу, нарушая все писаные и неписаные правила дорожного движения. Пчёла бы обязательно поспорил с Космосом, если бы не отключился за мгновение до того, как открыл рот. Витя приходит в себя, когда за окном сгущаются сумерки. Судорожный вдох остается под ребрами, застревает в ошпаренных костях и выходит наружу непроизвольным стоном.  — Выглядишь жалким, Пчёлкин. Азарова стоит у окна, привалившись плечом к облупившейся стене. Юлька последняя из тех, кого Вите хочется сейчас видеть. Его тошнит. Тошнит от боли, которая скручивает все внутренности в морской узел. Тошнит от собственной беспомощности. Тошнит от запаха хлоргексидина. Тошнит от фильтрованного света тусклой лампочки, мигающей в коридоре. Но самое главное, Витю тошнит от их с Азаровой недоотношений, которые продолжаются уже восемь месяцев. Или девять. Он не считает. Это и отношениями-то назвать нельзя. Он просто приходит к ней, когда ему вздумается и делает с ней всё, что ему вздумается, а Юлька позволяет. Любит, наверное. Хотя любить его впрочем не за чем, не за что. Пчёла ублюдок, каких еще поискать, а Азарова птица высокого полёта. Юля всё понимает, но каждый раз почему-то разрешает Вите войти (во всех даже самых пошлых смыслах этого слова). Разве не Дура?  — Ты мне скажи, — Азарова оседает на холодный пол, и фраза остается висеть в воздухе, пропитанном дешевыми медикаментами. Мутный сумеречный блик цепляется за строгий Юлькин профиль, придавая его чертам отполированную мраморность. Пчёла болезненно морщится. Какая же она все-таки скучная и деревянная. Юлечка-дурочка.  — Ухожу я от тебя, Витя. На этот раз правда ухожу. Глаза у Юли в полумраке совсем темные и блестят сфеерической влагой. Пчёлкин впервые задумывается о том, что Азарова красивая. Перед ней, наверное, мужики штабелями ложатся, а она, дурная, бегает за мальчиком, который даже цветов ей никогда не дарил.  — Ну-ну, давай, — охрипшим голосом выдавливает из себя Пчёла. Разбитая губа того и гляди разойдется по швам. — Может, кого лучше найдешь.  — Может. Но любить так не буду, — у Азаровой голос дрожит невыплаканной горечью, но она не подает виду. — Ты не приходи больше, Вить, пожалуйста. Ладно? - Складно, — улыбка трогает Пчёлины губы, одна из которых все-таки начинает кровить. А у Юльки кровит душа. Количество трещин на фарфоровой поверхности девичьего мира давно перевалило за сотню. Но это ничего. Ерунда. Заживет. Склеится.

***

Ноябрь целует ключицы. Он пахнет мокрым асфальтом и сигаретным дымом. Азарова замазывает осенние засосы дешевой косметикой и задерживает дыхание, чтобы не чувствовать пережженного аромата прелой листвы. У Юли с ноябрем невзаимно. Ей больше по душе ветреный май, расцветающий черемухой в сплетениях вен, но тот, как обычно, бредит какой-то неЮлей. У неЮли, кстати, есть имя. Оля. Оля. Юля. Совсем как Оля и Яло. Забавно. Азарова часто видит Сурикову-Белову. Она живет с мужем и маленьким сыном в том же доме, что и семья Мещерских, к которой теперь полноправно принадлежит Юлька. Даже в паспорте черным по белому красуется: «Юлия Мещерская». Так бывает. Жена Юля, конечно, так себе. Толик это понимает, но смотрит на косяки супруги сквозь пальцы. Любит, наверное. Только Юльку это не ебёт. Юльку ебёт Витя Пчёлкин, который часто заходит в гости к другу детства. Дура. Мещерская-Азарова клеймит смазливое лицо Ольги раскаленным железом. Хочется вырвать ее пшеничные кудри, выцарапать девчоночью красоту глаз и отрезать к чертям неприлично длинные ноги. Откуда ты, блять, такая идеальная выискалась? Юлькина самооценка захлебывается в болотной тине речных кровотоков. Иногда Мещерская-Азарова даже злорадствует, что у Вити все сложилось так, как сложилось. У криминального мальчика жизнь и так не сладкая вата, а тут еще неразделенная любовь. Но Юлька слишком любит Пчёлкина, чтобы желать ему зла, а Пчёлкин слишком температурит Ольгой, чтобы обращать внимание на душевные метания девочки-на-раз. У нее внутри уже ничего не осталось, кроме бычков дотлевающих «Camel» и осколочных воспоминаний. Девочкам свойственно разбиваться. Мальчикам свойственно выгорать. Они с Пчёлой перевыполнили план на целую жизнь вперёд.

***

У него на спине россыпь золотистых родинок. Юлька знает местоположение каждой из них наизусть. Если бы кто-нибудь попросил, она бы изобразила хитросплетения его созвездий даже с закрытыми глазами. Но никто не просит. Сегодня Витя уходит раньше, чем обычно. Он больше не вернется. Юлька в этом уверена. От Пчёлкина остаётся только незаправленная кровать и пустая зажигалка. Пустая. Как её Владелец. Как Юлька. Как то, что их связывало.

***

Её перманентное «люблю» не прерывается даже тогда, когда имя Вити Пчёлкина украшает надгробную плиту. Так случается. Порой любовь бывает дешёвой и вымученной. В этом, наверное, есть свои плюсы. Юля пока их не нашла. Эта девочка так отчаянно хотела стать счастливой, что превратилась в обычную шлюху, распродающую за бесценок свою хиленькую душонку. Знайте, шестнадцать до сих её любимое число. Всегда им было. Может быть потому, что шестнадцатое мая — день рождения Виктора Павловича Пчёлкина. Хотя, кто теперь разберет. Юля Азарова (теперь уже никакая не Мещерская) - самая настоящая дура.