Unknown

юнги вообще-то привык просыпаться по утрам в холодной постели и натягивать одеяло до головы, чтобы хоть как-то согреться, привык выходить на балкон, наблюдая за тем, как розовато-красный рассвет встречает город непоколебимой сукой и превращает тихий, мирный квартал в гудящий кукольный дом. он умиротворенно курит, улавливая взглядом первые машины, скрывающиеся за поворотом, людей с серыми лицами, спешащих на работу, и с неоправданной радостью вздыхает – у него, по крайней мере, есть свобода. пусть и мнимая, невечная, до одури одинокая, но она хотя бы есть. юнги променял все, что у него было, перечеркнул пункты с перспективным будущим и лицами гордых родителей, оставил в прошлом друзей, которые и не были ему друзьями вовсе, престижный университет, деньги, взамен на такое несущественное и неосязаемое чувство – чувство свободы. он давно перестал жаловаться на чересчур маленькую кухню и постоянно ломающийся кран, на отопление – точнее на его частое отсутствие в холодные дни – смирился, отпустил, и теперь живет так, как может, так, как у него получается. принцип carpe diem приелся ещё в четырнадцать лет, оттолкнул от себя извечным перегаром и нагоняями от родителей. так что юнги просто живёт. ест то, на что хватает денег, одевается не богато, но со вкусом, работы меняет постоянно, не терпит авторитета, да и сам быть им не спешит. в его сознании как дважды два складывалось одно единственное утверждение: живи, пока живется. такое вроде бы простое, незамысловатое, а сколько в нем смысла, сколько человеческого, нужного. возможно, юнги слегка романтизирует свою мнимую свободу, но пока в его дверь никто, кроме почтальона и доставщика еды, не стучит, и пока на его столе только одна кружка – все хорошо, все так, как и должно быть. юнги вообще-то привык вести диалоги с белыми стенами и слышать мертвенное молчание в ответ, привык забиваться марками и порошком в вэстсайде по воскресеньям и делить небывалое удовольствие с огромным зеркалом посреди комнаты. когда доставляет особенно сильно, юнги сыплет порошок себе на язык и проводит им по зеркалу, дрочит на своё отражение, прогибаясь в оргазменных конвульсиях. и дело не в излишнем самолюбии или страсти к сэлфцесту, просто в такие моменты в отражении появляется мальчик-порнозвезда, и отражение перестаёт быть просто отражением. оно превращается в телерадиовещание, крутящее только жестокое порно и ролики с высоким рейтингом. мальчик-порнозвезда смотрит на него с искорками в глазах-щелочках, изгибается под трэвиса скотта и часто поправляет свои жгучие рыжие волосы. у мальчика пухлые красные губы и невероятно сильное тело, которое юнги слизывает вместе с белым порошком, глупо улыбаясь чему-то своему. когда становится ахуенно настолько, что сил не остаётся даже на то, чтобы подрочить на красивого мальчика, юнги просто валится посреди комнаты и представляет себя эпицентром всего живого, улыбается, напевая что-то про "мы не волнуемся о передозе", дрожащими руками вытирая холодный пот со лба. он видит солнце на самом верху и машет ему рукой. когда огромный раскалённый шар постепенно настигает его, практически слепит глаза и жарит его бледную кожу, юнги отключается. на утро становится уже не так здорово. отходняк – дело привычное. привычное настолько, что с каждым разом становится сложнее поднимать себя с пола и смывать всю дрянь с пропахшего потом тела. у юнги после таких ночей беспощадно сушит в горле и желание закрыть все шторы и просто забраться под одеяло с головой перепрыгивает все параметры. юнги вообще-то привык к полному одиночеству, даже если и было по началу пусто. ничего – пережил, перетерпел, адаптировался и сейчас это самое одиночество стало его единственным лучшим другом, которого порой так чрезвычайно много, что звенит в ушах. юнги настолько привык к своей жизни, что когда что-то в его повседневности сбивается с привычного ритма – его система ломается. юнги встретил его у моста, когда шел устраиваться на очередную работу, потому что с прошлой его выперли за частые отгулы. лил сильный дождь; в такую погоду жители манхэттена прячутся в домах и смотрят вечерние телешоу. этот город нечасто посещают осадки, поэтому людям сложно свыкнуться с резкой сменой температур и водой, просачивающейся сквозь неподходящую для такой погоды обувь. юнги, возможно, прошёл бы мимо, приняв его за очередного загипнотизированного подростка, находящегося под влиянием американских сериалов. юнги, возможно, даже и не посмотрел бы в его сторону, но что-то манящее в его ауре все-таки было. это "что-то " заставило его остановиться посреди дороги, невозмутимо слушая сигнализации скользящих мимо авто. заставило с интересом наблюдать за загадочным профилем, что так умиротворенно уставился куда-то вдаль. юнги чуть не выронил зонт, когда очередная машина с неприятным скрежетом проехала мимо него. он подходит ближе к незнакомцу и накрывает его своим зонтиком, поворачивает голову, наконец имея возможность разглядеть картину. что-то такое знакомое в его лице, но слишком нечёткое, размытое, практически эфемерное. у юнги на языке крутится какая-то глупая и далёкая истина, когда незнакомец поворачивается и, одаривая его неуверенной улыбкой, говорит: – я знал, что ты придешь. юнги точно знает: так бывает только в фильмах. // чимин, так его зовут, слишком быстро заполняет всю жизнь юнги, за один только раз перечеркивает все его привычки, все принципы, всё личное пространство. юнги почему-то теперь просыпается не один в постели, которая уже не холодная вовсе, встречает рассвет с чимином, курит вместе с ним, с чимином и ест. вся его жизнь за пару дней превращается в дешёвую мелодраму, в которой все происходит слишком быстро, слишком неестественно. в самую ужасную мелодраму, где каждый кадр включает в себя контекст " с чимином" и закрепляется главным слоем. юнги понять не может, когда же его принцип свободы и одиночества стал так резко менять свои обороты. может быть, когда холодными ночами к нему прижимается чужое тело, греет, топит многолетний лед. может быть, когда чужие губы оставляют алые следы на бледной шее и влажными поцелуями спускаются ниже. или когда приступы чимина, боясь быть незамеченными, сопровождаются неестественно-громкими криками и попытками вылезти в открытое окно на кухне. в такие моменты в юнги что-то безвозвратно ломается, делит его атомный мир на мельчайшие частицы, вдребезги разрушая выстроенную годами крепость. в такие моменты он стискивает дрожащего чимина в своих руках, шепчет о том, что все будет хорошо, не замечая как мочит чужое плечо слезами. в такие моменты юнги понимает, что никакая свобода, никакое чувство собственной самодостаточности не сравнится с теплом живого человеческого тела. в такие моменты он понимает, что кроме чимина ему больше ничего не нужно. – мы с тобой хоть и встретились странно, но чувство такое, будто я тебя всю свою подсознательную жизнь знаю. ты у меня каким-то гранитом в сердце пробит, вот хоть убей, а любить тебя не перестану, – чимин лежит на коленях юнги, пока тот пропускает его пряди сквозь пальцы и очень много говорит, – ты вообще веришь в то, что люди могут быть предназначены друг для друга? живёшь себе, живёшь, а потом встречаешь его, и все будто бы смысл обретает. – так бывает только в фильмах, чимин. – тогда давай представим, что мы в фильме? – он встаёт с колен и поворачивается, берёт лицо юнги в свои руки, прижимается своим лбом к его, зажмуривает глаза и шепчет, – в самом хорошем фильме, где светло и не пахнет сигаретами, потому что никто из нас не курит. где у нас кухня гораздо больше и кран никогда-никогда не ломается. где зимой отопление настолько хорошее, что мы бегаем в одних только в футболках. где нет моего расстройства и этих приступов. а, юнги? давай просто представим, что мы с тобой познакомились в совсем других обстоятельствах, через общих знакомых на какой-нибудь вечеринке. где мы с тобой в кино ходим, целуемся на задних сидениях и говорим друг-другу всякие сопливые словечки. давай просто представим, что этой реальности не существует, потому что я не хочу её принимать, юнги. она меня пугает. у юнги в уголках глаз скапливаются слёзы, и на душе так плохо, так невыносимо больно, что он со всей силы цепляется за холодные ладони чимина, будто бы тот может сбежать, испариться. – но, – говорит юнги дрожащим голосом, – ты ведь знаешь, что даже у самых хороших фильмов бывает плохой конец? ведь знаешь же, чимин? – даже если у этого фильма самый, что ни на есть хреновый, конец – мы встретим его. вместе. – обещаешь? – обещаю. и он верит. потому что когда чимин дышит совсем рядом, улыбается и шепчет что-то абсолютно прекрасное, простейшая аксиома врезается в его тело ударом под дых: плохой конец этого фильма для юнги уже не кажется таким страшным. // когда воскресенье двадцать четвёртого октября встречает их дрожащими от холода руками и мерзотно-серым небом, предвещающим, кажется, снег, юнги берёт с собой чимина и снова направляется в вэстсайд, чтобы хоть как-то уберечься от обморожения, да и в конце-концов – расслабиться. в холодной и тёмной комнате, распластавшись в самом центре, чимин и юнги делят колёса, которые приходятся как нельзя кстати. удовольствие приходит не сразу, но берёт масштабно: приносит дрожь по всему телу, вплоть до кончиков пальцев, согревает, дарит чувство долгожданного похуизма. у чимина перед глазами просторное лазурное небо, а в ладонях вместо ковра – жаркий пляжный песок. ему хорошо, тепло и хочется танцевать так сильно, что он не сдерживается и поднимается с пола, пытаясь выдавить что-то наподобие движений. – раздевайся, – велит юнги, закрывая ладонью лицо и смотря на чимина через расстояние между пальцами, – раздевайся, я не смотрю. и чимин слушается. все ещё пританцовывая и подпевая рэд хот чилли пэпперс по радио, он снимает с себя всю одежду, включая и боксёры. юнги делает тоже самое. а потом на мгновение глядит в то самое зеркало. когда видение в виде мальчика-порнозвезды, на которого он привык дрочить по воскресеньям, снова приходит к нему с теми же жгуче-рыжими волосами, пухлыми губами, изгибами и искрами в глазах; когда видение почему-то переносится к нему в комнату и наклоняется вниз, чтобы взять в рот, у юнги окончательно сносит крышу. пугающая истина врывается в его губы вкусом мятной жвачки и крепких сигарет, когда он с ужасом осознает, что его чимин и есть тот самый мальчик-порнозвезда. 21.10.14 юнги запирается в ванной и садится в самый угол, наблюдая за тем, как прогибается деревянная дверь под напором чиминовых рук. – открой! открой, говорю! – уйди, – выплевывает юнги, прижимая к себе колени. – уйди отсюда нахуй. – юнги, перестань. пожалуйста, открой дверь...открой, блять, эту чертову дверь! – как ты мог меня ждать в тот день на мосту, скажи мне, как такое возможно? ты ведь не мог предугадать нашу встречу... – я уже говорил, что чувствовал тебя, ты мой предназначенный, ты м.. – пиздежь, блять, полнейший. ты просто плод моего воображения, тебя не существует и не должно существовать. ты – побочный эффект моего одиночества, слышишь? а чимин, кажется, больше не слышит. 3.11.14 – чимин? юнги движется к нему ближе, льнёт всем телом, дрожит от ломки и холода. обнимает чимина со спины, сцепляя руки в замок, чувствуя то самое тепло, которого ему так не хватало. – чимин, ты спишь? – сплю. – если бы спал, не ответил. – чего тебе? – он поворачивается к нему лицом и смотрит тем самым взглядом, от которого у юнги все переворачивается внутри. – ты похудел, – прикасается тонкими пальцами к выпирающим скулам, гладит взглядом образовавшиеся синяки в области шеи и такие же синяки под глазами. – что же с нами стало? почему все так быстро разрушилось? почему такое ощущение, будто кто-то ставит наши дни на повтор и мы проживаем их снова и снова? – потому что мы приближаемся к титрам, юнги. зритель не хочет, чтобы фильм кончался, поэтому перекручивает его без конца, пытается оттянуть время. – а какие они у нас? – чёрный фон с белыми курсивными буквами. в ролях только я, ты, наши приступы и наркотики. сценария нет – кино немое. и черно-белое. название – побочный эффект. – а как же мальчик-порнозвезда? – и он тоже. юнги вздыхает. – поможем фильму закончится? – поможем. // солнце заходит за горизонт, разрезая золотистой полосой небо на две части. прохладный ветер дует в лицо. вокруг стоит немая тишина. юнги берет чимина за руку и направляется туда, где все началось. у них обоих в душе противоречивое чувство правильности происходящего – оно льется соленой жидкостью по лицу и микро-градом падает на остывшую землю. юнги идёт по тем местам, в которых они были, прокручивает моменты в памяти, соединяя все кадры в одну плёнку, и дожидается фатального исхода их неудачно-снятого фильма. когда тот самый мост встречает их поржавевшей сталью, они садятся вниз, свешивая босые ноги над прозрачной водой, в которой неизбежным фаталити отразился долгожданный финал. – меня, кажется, приковало к этой пожизненной печали, юнги. чимин кладёт голову на поставленное плечо и направляет взгляд вдаль, туда, где иссиня-черные тучи сталкиваются с белыми облаками, образуя что-то невообразимо прекрасное. – все ведь хорошо будет, да? юнги улыбается мягко, а в его глазах застывают горячие слёзы безысходности. – конечно, чим. у нас ведь еще все впереди. мы с тобой слетаем в париж, на острове побываем. я покажу тебе самые красивые места, расскажу самые интересные истории. мы купим новую квартиру на окраине города, где кухня гораздо больше нашей, и кран не ломается. я найду работу, клянусь, что постоянную. мы будем жить, чимин, ты слышишь меня? мы изменим свою жизнь, научимся радоваться простым вещам, завяжем с наркотиками. я ведь люблю тебя, так сильно люблю. ты, блять, свободу мою к хуям расхерачил и жизнь в меня вдохнул. я даже не представляю, что бы делал без тебя, как бы дышал. чимин, у нас все хорошо будет, мы с тобой весь мир перевернем. рука об руку, до самого конца. ты мне веришь? чимин сжимает руку юнги и тянется к своей шее, снимая парный кулон с подвеской в виде птицы. кладет рядом с собой. юнги делает тоже самое. – верю, юнги. я тебе верю. небо постепенно темнеет, скрывая все прожитые печали, стараясь попрощаться как можно правильнее, как можно тише и осторожнее отпустить – фаталити неизбежно. – мы обязательно будем счастливы. просто не в этой жизни. кадры обрываются и искажаются помехами от незапланированного конца, когда вода в реке содрогается волнами от упавших в нее тел. "где-нибудь там, перебираясь через прогнившие заросли нашего прошлого, держа тебя за руку и следуя за солнечным светом; там, где мы обязательно обретем долгожданное счастье, смиряясь со всем плохим и приносящим боль; там, где будем только мы, где нет места боли и слезам, где я могу не бояться потерять тебя, потому что мы будем связаны нечто большим, чем просто судьбами. там, где наш фильм не имеет плохого конца – мы будем счастливы, чимин. я обещаю."