simple

Первое впечатление о Джихуне было просто превосходным. Он казался… идеальным? Без преувеличения, Ли Джихун не имел недостатков, и Сунен помнит, насколько ничтожным он себя ощущал в момент знакомства. И он все ещё не понимает, как и чем он заполучил Джихуна себе. Джихун — совершенство. Если Сунена попросить его описать — он, скорее всего, не сможет остановиться, потому что… наверное, это любовь? Сунен в этой любви захлебнулся давно и бесповоротно. Сунен помнит, как они познакомились. Это вообще такая глупая история… в смысле, кто ещё может опрокинуть стаканы с молочным коктейлем на посетителя в первый же день работы официантом? Ну да, Сунен. Тогда он просто не удержал поднос, и белая пена украсила бордовую толстовку на парне. Тот казался очень серьезным, и Сунен мысленно готовился к каре земной, но кары не последовало. Как часто незнакомцы рушат стереотипы и первое впечатление о себе? Сунен понятия не имеет, но это именно то, что сделал Джихун тогда. Сунен вообще удивляется, как Джихун сдержался. Однажды он даже спрашивает младшего об этом, когда они лежат на кровати, собираясь уже засыпать. Светлые, слегка кудрявые волосы Джихуна спутаны, и Сунен еле сдерживается, чтобы не запустить в них руку и попытаться разделить прядки. Вопрос даже приходится повторять, потому что в одиннадцать часов вечера Джихун теряет способность думать, в нем остается лишь безграничная усталость. Когда тот понимает суть вопроса, он недоуменно жмурится и пытается вспомнить, что вообще тогда случилось. Сунен просто лежит рядом, не торопя, закусив губу, справляясь с внезапно нахлынувшим интересом. Джихун аккуратно заворачивается в синее, пахнущее кондиционером для белья одеяло и, уже погружаясь в сон, бросает: — Не нужно усложнять, все должно быть легко и просто. Потребовать с тебя ужин за испорченную толстовку было явно проще, чем звать администратора и портить тебе жизнь. Спокойной ночи. Сунен лишь пожимает плечами, закрывая глаза, и ответ вылетает из головы почти мгновенно. А зря. У Джихуна все в жизни просто. Возможно, именно это делает его таким идеальным. Потому что… он просто не волнуется? Хладнокровие и спокойствие как второе и третье имя приклеиваются, прилипают к нему. На людях. А еще есть вторая джихунова сторона. Он же мягкий и уютный. На самом деле. Ее, кажется, только Сунен и видел, да и то, далеко не в первый месяц отношений. А Сунен сам цветет и пахнет, разливаясь, рассыпаясь любовью. Потому что любит он и любят его. Все правильно. Так кажется всем и даже Джихун никак не углядит, что под маской Квон Сунена. Под этой маской — бесконечный страх одиночества, потому что оно поглощает, и избавиться от призраков прошлого очень сложно. Он не один теперь, но изменилось ли что-то? Возможно, только уровень суненовой самооценки, да и то, не слишком сильно. Потому что не так просто все швы перекроить. Это сложно. Сунен усложнять обожает. Любовь Джихуна как воздух для Сунена: он дышит, упивается ею, задыхаясь с непривычки порой. Любовь Джихуна как море для Сунена: он купается в ней, не зная, что к ноге привязан груз, будто растущий потихоньку. Сунен в Джихуна влюблен, Сунен Джихуна любит. Это то самое, когда грудью на амбразуру готов. Самопожертвование — это важно, но нужно ли? Джихун не нуждается в защите, но что-то внутри бушует и волнуется. Возможно, в защите нуждается сам Сунен. Только от самого себя нет еще хорошей защиты. Насколько свойственно влюбленным бояться несчастливого конца? Это не то, о чем нужно думать утром, днем, вечером и перед сном, но Сунен, кажется, лучше знает, о чем ему думать, потому что с каждой неделей внутри штормит неощутимо пока сильнее. Это как черное пятнышко на белоснежном полотне, но, как назло, ослепший от чувств Сунен ничего не замечает. Каждый день, возвращаясь домой, Сунен будто боится не увидеть на вешалке черное пальто, изумрудного цвета зонтик на комоде и не почувствовать еле слышный уже аромат парфюма. Не увидеть огромную чашку на сушилке в кухне, не почувствовать запах кофе из гостиной. Не увидеть Джихуна. Их рутина состоит из мелочей, каждая укладывается кирпичиком в дом под названием «любовь». Сунен будто помнит все, а Джихуну позволяется думать об очертаниях и фигурах этого дома, помнить лишь поверхностно что-то из скучной повседневности, потому что смысла нет, да и сложно это все. Джихун пьет кофе без сахара, но Сунен любит доставать его, прося выбрать сегодняшний вкус чая, потому что сам решить не может. Разноцветные пакетики блестят и завлекают яркостью фольги. Джихун обычно руку в них запускает и первый попавшийся хватает. Сунен всегда улыбается солнечно и благодарит поцелуем в щеку, после кидая заварку в кружку и наблюдая, как вода окрашивается и приобретает аромат. Они всегда пьют молча: Джихун разговаривать не любит в такое время. Сунен терпеть не может горький шоколад, но каждый раз, вздыхая, кидает в корзинку несколько плиток, помня о своем бойфренде, который от всего остального открещивается и нос морщит на сладости Сунена. И все равно, даже несмотря на это, Сунен знает, что его запасы пополняются Джихуном, иногда любовно закидывающим пару-тройку сладких штучек на полку. Джихун жаворонок, а Сунен — та еще сова, но, как бы то ни было, чаще всего один просыпается за другим, с разницей буквально в десять минут. Суть в том, что эти подъемы не ограничены временем суток. Просто так получается, что они просыпаются в семь утра так же обыденно, как и в одиннадцать. Не то чтобы график сна при этом был идеальным, но возможность провести самое начало дня рядом скрашивает все недостатки. Этот образ жизни — нечто ценное, что разделяют лишь двое. Идеальная картина выстраивается долго и трепетно, не разрешая себя рушить и подвергать возможности исчезнуть. А ссоры выглядят лишь сколами краски и трещинами на холсте. Картина Сунена и Джихуна — целая, сверкающая цветами, пылающая свежестью. Пока. Сунен ссор боится, как огня. Это всегда сложно. Это порывается порвать те нити между двумя душами. Нитями опутан Сунен, нитями опутан и Джихун. Эти нити не шерстяные, хотя согревают. Но нельзя их трогать, пытаться перевязать хитрые узлы, потому что никогда не знаешь, где нить лопнет. Все слишком идеально долгое время, и в мыслях — бриз. За облаками даже не видно вновь надвигающегося шторма. Нельзя думать, что все позади, если смотришь только вперед; не все движется в одну сторону. Нельзя избежать плохого. Не получится оттолкнуть. Сунен знает, ему пришлось осознать это. Неприятности случаются, выводя из равновесия. А потом Сынчоль и Сокмин тащат его прогуляться, а телефон остается забытым на столе в кухне. И, конечно же, номера Джихуна нет под рукой ни у кого. Сунен честно пытается вырваться, но влитые в него парочка коктейлей включают более свободную от волнения версию Сунена. Попытки известить Джихуна о том, что ему, кажется, придется засыпать одному, откладываются. Только Джихун не засыпает в одиночку. В три часа ночи, когда Сунен наконец добирается до дома, тот обнаруживается сидящим у окна в кухне с суненовым телефоном в руке. Слыша долгожданный шум возни у входной двери, он лишь поворачивает голову в сторону входа, и тогда их взгляды сталкиваются. Сунен опирается на дверной косяк, будучи восприимчивым к алкоголю —  ему в голову ударили даже несколько коктейлей. Джихун смотрит на него с немым упреком, не собираясь, очевидно, устраивать сцену, сохраняя свою внешнюю безразличность, но отпечатывая все в памяти. Он лишь тихо напоминает: — Ты мог позвонить себе же на телефон, но ты, очевидно, даже не подумал о настолько простом выходе. Сунен, не усложняй все так. Спокойной ночи. Квон жмурится пьяно и лишь плечами жмет. Конечно же он не признается, что и правда не догадался. На задворках сознания бродит совесть и нашептывает, что нужно извиниться, пока он не запятнал все еще больше. Одновременно с тем, как он открывает рот — Джихун поднимается, намереваясь так же молча выскользнуть из кухни, оставив Сунена одного. Только старшему может выпасть возможность выбрать, как он проведет эту ночь: либо на неудобном диванчике в кухне с перспективой утром проснуться от надоедливых в таком состоянии солнечных лучей, либо рядом с Джихуном, как нужно, как привычно, как правильно, с тихим дыханием рядом, с уютом и теплом. Но прежде, чем Джихун скрывается в спальне, Сунен окончательно откидывает весь здравый смысл в сторону. В этом состоянии улетает все адекватное и трезвое, что вообще может существовать, и безумные идеи приходят в голову каждому человеку, не устоявшему ранее перед чем-то, что и толкает в состояние нирваны. Он ловит младшего за руку, притягивая к себе, теряя равновесие по инерции и из-за алкоголя. Джихун оказывается вжатым в стену с нависшим над ним Суненом. В воздухе чувствуется то возмущение, что исходит от младшего. Сунен не замечает или делает вид, что не замечает этого, и просто смотрит? Его волосы беспорядочно разбросаны по лбу, глаза горят, а в дополнение ко внешнему виду Джихун может уловить не особо-то и незаметный запах алкоголя, и чего-то сладкого. Во взгляде суненовом непонятное, ярко-красное, пылающее, кричащее. Отчаянное. У Джихуна по коже мурашки. Впервые ему не по себе с Суненом, впервые так сложно смотреть в глаза, так сложно чувствовать все это на себе. Это почему-то давит так сильно. Хочется поговорить, выслушать; слова рвутся наружу. И снова Джихуну не дают сказать и слова, не дают прекратить все это и просто забыться во сне. Сунен целует его, и это совсем не та всепоглощающая нежность с ноткой страсти, какая царила между ними всегда в моменты поцелуев. Сунен губы Джихуна любит, если честно, потому что они мягкие и потому что, целуя их, он чувствует то самое, когда и бабочки в животе, как в романах, и глаза сердечками, как у девочек в аниме. Сунен не читает эти слащавые романы, не спешит знакомиться с творениями мультипликаторов, он просто познает то, о чем говорили одноклассники в выпускных классах школы. И этот поцелуй — дикий, необузданный, пугающий Джихуна. Отчаянный. Это не то, совсем не то время для того, чтобы целоваться. Джихун — не школьница, не ломкий мальчик, он умеет кусаться и еще как. Сунен это знает, но именно в этом поцелуе было то, что жглось, царапалось внутри, буквально умоляя оттолкнуть. И с картины будто осыпается полоса краски, когда Джихун дергает Сунена за волосы, отпихивая от себя, всматриваясь в его глаза. В глазах тех карих теперь плещется что-то глубокое, безнадежное и грустное потому. Это обескураживает Джихуна? Рука пробегает через волосы, нежнее, легче, чем было, и, сглотнув откуда-то взявшийся в горле ком, Джихун снова шепчет: — Спокойной ночи. Он все же уходит, оставляя Сунена одного, с океаном печали и растущей головной болью. Все произошедшее в тумане. Он заползает в сознание, окутывая мысли темной и густой дымкой. Все оплетается, покрывается мраком, и Сунен буквально чувствует, как теряет силы. Остатки он тратит на то, чтобы добрести до кухни и рухнуть на диванчик. Эта ночь неспокойная. Совсем. Сунен во сне плачет, будто предчувствуя что-то. Темное и тяжелое грядет, наступает, по груди топчется суненовой, грозя ребра пробить. Добраться до сердца и уничтожить все. Джихуну непонятно, страшно, сны запутанные, сменяющиеся, во всех Сунен, тонущий в море, молящий о помощи, но руку Джихуна отталкивающий. А в глазах суненовых то самое, непонятное и пугающее. Он уходит под воду, задыхаясь, закрывая глаза, кажется, примиряясь со своей участью. В некоторых снах вода даже непрозрачная, мутная и Сунена не видно, но Джихун и так уже знает, как тот выглядит, захлебываясь водой. А потом видит себя со стороны. Себя, сталкивающего Сунена в то самое море. А потом оба просыпаются. Одновременно, но не рядом. Сунен открывает глаза и морщится от тех самых, ожидаемых солнечных лучей. В голове тяжесть обрывочных воспоминаний и страх, почему-то сознание захватывающий. Он боится. Боится Джихуна, который, он знает, тоже проснулся и точно пойдет на кухню. Боится смотреть ему в глаза. Боится сделать все хуже, усложнить еще больше, разорвать пару нитей между ними. Джихун открывает глаза и морщится от тех самых, ожидаемых солнечных лучей. Вторая половина кровати пуста. Он проводит рукой по подушке рядом и глубоко вздыхает. Все, что было вчера, должно остаться вчера. Сегодня они просто поговорят, успокоятся и продолжат жить, будто не было того пьяного, неправильного поцелуя, будто не выплеснулось на мир суненово сокровенное, личное. Джихун понимает, что нельзя так, но разбираться в этом — страшно, страшно задеть Сунена, сломать что-то в нем неосторожными словами. Они сталкиваются в коридоре, снова. Сунен взглядом бегает по полу, не решаясь, видимо, посмотреть в глаза Джихуну. Его волосы спутаны, рубашка наполовину расстегнута, и он выглядит так помято и неловко, что Джихун не хочет упрекать его, ругаться. Он молча отступает, кивая головой на ванную, направляясь на кухню. Все привычно: кофе для себя, случайный пакетик чая для Сунена. Тот же зависает в ванной надолго, пытаясь смыть ту неосязаемую, невидимую пыль, освежить краски этого мира. Суненовы рыжие волосы намокают под водой, и он думает, что было бы, наверное, неплохо сменить цвет. Сунен знает, что в шкафчике стоит упаковка краски, купленная когда-то Джихуном. Он даже не знает цвета, но, черт, руки будто сами тянутся к флаконам. Он останавливается вовремя, отводя взгляд от манящего теперь шкафа. Вода шумит, бесконечным потоком проходясь по телу, принося легкость внеземную и смывая все так усердно возведенные стены, снимая маски. Сунен себя снова уязвленным чувствует совершенно внезапно. Искренность обрушивается неожиданно. Ему нехорошо совсем от этого, он не готов выходить к Джихуну и говорить. Но он зачесывает волосы назад, одевается и, глубоко вздыхая, все же возвращается на кухню. Джихун сидит, закрыв глаза, обернув ладони вокруг чашки кофе. Рядом стоит суненов чай, горячий; пар поднимается. Сунен молча проходит и садится рядом с Джихуном, утыкаясь в кружку взглядом. Младший начинает первым: — Сунен… я понимаю, что ты вчера просто напился и плохо контролировал себя, — он оборачивает свою руку вокруг суненовой талии и утыкается ему в плечо. — Все в порядке, слышишь? Все хорошо, ничего не случилось, пожалуйста, не вини себя? Сунен лишь усмехается как-то грустно: — Я поцеловал тебя. Грубо? Это напугало тебя, не так ли? — Нет, я не напуган, потому что это сделал ты. Мы можем целоваться как захотим, разве нет? Сунен, не усложняй все, мы вместе, это просто нелепая ситуация, — Джихун оставляет легкий поцелуй у Сунена на щеке. — Не думай об этом, забудь. Его прерывают поцелуем, но он будто правильный сейчас. Нужный? Руки Джихуна все еще обернуты вокруг суненовой талии, а руки Сунена находят свое место на плечах Джихуна. В воздухе пахнет кофе и барбарисовым чаем, по небольшой кухне бегает солнце, и цветет любовь. Джихун отстраняется первым, не убирая рук с талии, и заставляет их лбы столкнуться. Улыбаясь, он смотрит в суненовы глаза, а в них безнадежное и грустное, что заставляет Джихуна мысленно вздрогнуть и попросить прощения. Он спрашивает: — Ты как? — чтобы услышать кажущийся таким правдивым ответ. — Я хорошо. Они оба знают, что нехорошо. Маска Сунена спадает. Он ломается на глазах, делая вид, что не происходит ничего. На самом деле, Сунен в своей любви бесконечной погрязает. Это сильнее, это выше него. Легкость, с которой прошло то утро, удивительно давит на него. Он все еще боится. Боится Джихуна? Сунену страшно. Страшно сделать что-то не так. Пошатнуть их идеальную картину мира, ободрать с нее краски еще больше. Он будто увядает, прячась за соцветиями любви снаружи него. Будто вся энергия, что есть, уходит в это цветение, выжимая из Сунена последнее, забирая себе. Это то самое, когда ходишь по веревке над пропастью. Один неверный шаг, потерей равновесия грозит, а там падение следует. На дне пропасти обычно острые скалы. Разбиваться о скалы больно, Сунену не хочется. Он зависает в одном положении, следя лишь за ним, уделяя внимание малейшим деталям. (на дне пропасти — море). Зависимость прогрессирует, захватывает сознание, берет на себя управление Суненом. Внутри него остается лишь то самое, к Джихуну. В мыслях лишь он. Сунен зависим, он не понимает насколько, не понимает степень. Это болезнь, моральная, не физическая. От нее нет лекарства. Не придумали еще. А Джихун начинает наблюдать. Он буквально пялится на Сунена иногда. Просто смотрит. И подмечает то, что раньше умудрялось укрываться от его глаз. Он видит, ужасается тому, что видит. Вокруг Сунена клубок, сплетающийся из чувств, из самоотверженности какой-то, из потери самого себя. Сунен будто не живой больше. Механическая кукла с узорами цветочными снаружи. Сунен в лабиринте, из которого, кажется, два выхода. Лабиринт этот простой, на самом деле, но Сунен усложняет, плутая, пробираясь через поросшие травой тропы, через непроходимые места. Там темно, свет виден лишь иногда, Сунен давно уже на него не идет. Это два выхода. К Джихуну или к свету. Сунен буквально падает на колени мысленно, сдаваясь, поклоняясь Джихуну. Та ночь отпечатывается черным в сознании, хоть он и не осознает этого. Все внутри, так глупо показанное Джихуну, выданное, преданное, протестует и, запрятаться пытаясь, делает лишь хуже. Сунен себя изводит, хочет лучше стать, чтобы не повторилось никогда то плохое, неловкое. В погоне за чем-то выше он оступается и падает даже ниже, чем был. Самооценка медленно следует за ним. Джихун — совершенство в глазах суненовых. А Сунен — ничтожество — думает сам Сунен. А Сунен — уже совершенство — думает Джихун. Джихун пугается, Джихун совсем не уверен, что нужно делать. В его голове улей мыслей, надоедливых, быстрых. Они сплетаются в клубок, раскидываются на отдельные части, выстраиваются в ряд, но все разные. Джихун путается. Совершенно не зная, что делать, он теряется в этих облаках, улетая в свои мысли постоянно. Все рушится, картина тускнеет, не обновляемая ими же. Трещина, огромная, уродливая, ползет к самой середине, но они не замечают. В погоне за друг другом, Джихун и Сунен упускают самое главное — их. По отдельности — они ничто, им нельзя. Они застревают в этом вечном кругу, беспорядочном, выматывающем. Сунен будто бежит за Джихуном, пытаясь держаться рядом, ухватиться за руку, остаться рядом, не дать себе споткнуться, позорно упав. Показав себя слабым. Все сложно, запутанно. Сунен губит себя в попытке стать лучше. Джихун губит себя, наблюдая за суненовыми муками, губит косвенно его, ничего не делая. Бездействие — хуже всего. Джихун не любит, когда сложно. Джихун хочет, чтобы все было просто. И он однажды действительно понимает, что нужно сделать. Это будто бы просто… но. Джихуну сложно принять решение. Хоть он и понимает, понимает, что нужно, что больше так нельзя, они не справятся. Джихунова слабость существует, одерживая верх в этот раз. Он не может, не позволит усложнить все еще сильнее. Однажды Сунен приходит домой и не видит на вешалке черное пальто, изумрудного цвета зонтик на комоде, и еле слышный аромат парфюма уже потихоньку выветривается. Он не видит огромную чашку на сушилке в кухне, не чувствует запах кофе из гостиной. Не видит Джихуна. Зато на комоде белеет записка? Она придавлена флаконом Джихунова парфюма, чтобы ветром не унесло. На кухне открыто окно и по квартире гуляет сквозняк. Сунен дрожащими руками стягивает с шеи шарф и бросается к комоду. Лист бумаги сложен вчетверо и развернуть его, кажется, занимает целую вечность. Чернеющие на белом листе буквы складываются в слова не сразу и Сунену приходится сделать над собой усилие, чтобы прочитать. «Сунена-а… прекратить это было проще, чем пытаться бороться и нечаянно сломать все. Я жалею, что столкнул тебя в это море. Море любви ко мне. Как видишь, я не заслуживаю, да и не совершенство я, а обычный? Или необычайный? Слабак. Выплывай из него, Сунен-а. Дыши глубже, эта жизнь — простая штука. Я люблю тебя, прости.» Проходит, наверное, несколько (десятков?) минут, прежде чем Сунен понимает, что он трясется от холода — ужасная привычка Джихуна открывать окна в любую погоду — и по щекам дорожки мокрые, непрекращающиеся, чистые. Капля падает на бумагу, заставляя какую-то букву, а может и слово, расплыться — неважно, Сунен все равно не видит за завесой слез ничего. Колени подгибаются и, обессиленный, он падает на пол, роняя ужасную, мокрую уже местами записку. Сунен закрывает лицо ладонями и беззвучно задыхается, из груди со слезами выдавливая все, что существовало, что было важно и нужно для него. Плохие мысли сбываются, Джихуна больше нет в квартире. Джихуна больше нет у Сунена. Захлебнувшемуся, слепому от любви сложно принимать это, сложно осознавать крушение маленького мира, в котором было так уютно и хорошо двоим. Кажется, двое его и разрушили. Проходит, наверное, еще одна вечность, перед тем, как Сунен встает и, опираясь на стены, бредет на кухню. Больше по ней не бегают солнечные лучи, за окном дождь собирается. Сунен вяло думает, что повесит шторы, темные, плотные, ограждаясь от этого мира. А на полке банка кофе. А в шкафчике вроде была бутылка вина. Джихун давно покупал по скидке в каком-то магазине. — Давай его оставим на важный день, — говорил Джихун. — Это важный день, как ты думаешь, Ли Джихун? — в пустоту спрашивает Сунен и ухмыляется сквозь слезы. Плевать, он просто напьется. Однажды это ему жизнь перекроило, перешило, может, в этот раз все хорошо будет? А если нет — то кому это нужно? Пробка из бутылки даже без проблем достается, бокалы Сунен игнорирует, потому что не хочется, а в глубине души еще и страх, что сдавит так, что осколки стеклянные полетят. Вино переходит из бутылки в Сунена, и тому будто легче становится. Все чувства, вся боль временно проходят, словно не алкоголь это, а лекарство, что по ранам душевным проходится, шелком укладываясь, залечивая. А потом в голову ударяет окончательно и Сунен бежит в ванную, распахивая тот шкафчик, взглядом полки прошаривая. Блестящая коробочка на своем месте, а в этот раз он сомневаться не будет. Инструкция летит на пол вслед за коробкой, а флаконы и пакетики опустошаются в стакан. Из него, правда, Сунен щетки зубные вытряхивает, но какая разница, если одну из них и так выкидывать? Краска пахнет ужасно, разъедая будто запахом глаза. Сунен последний раз проводит по рыжим, растрепанным волосам и рукой другой в перчатке на голову первую пригоршню краски закидывает. Он пьян, ему безумно, и краска стекает по затылку, пачкая светлую рубашку, оставляя пятна, несмывающиеся, темные, отвратительные. Душа суненова так же выглядит, поэтому не страшно, рубашку хоть выкинуть можно. Полчаса он сидит, уткнувшись взглядом в пол, будто парализованный, лишь грудь опускается и поднимается из-за дыхания. В голове беспорядок, на голове то же самое, а из чувств лишь усталость непомерная, неожиданная. Он почти засыпает, роняя голову на грудь, но вовремя открывает глаза, понимая, что нужно смывать с волос краску. Сунен даже не помнит цвет, который на волосы его перекинулся, но потоки воды окрашиваются в черный, и он жмурится, запуская руки в волосы, вымывая краску. Из зеркала на него смотрит странный кто-то. Волосы впервые за долгое время не уложены, с кончиков капает вода с черноватым оттенком, глаза красные, а на щеках дорожки мокрые и непонятно совсем — слезы или та же вода. Сунен прислоняется лбом к зеркалу, так же как с Джихуном они делали, и шепчет хрипло, выталкивая из себя каждое слово: — Ты как? А потом сам же и отвечает: — Хорошо. И он знает, что нехорошо. Сунен дышит тяжело, прерывисто и плачет снова, неудержимо. Что-то больно и громко с треском ломается внутри снова, грозясь осколками сердце пронзить. Вода будто смыла всю безразличность алкогольную и снова все волной нахлынуло, грозясь под собой похоронить. Вселенная сужается до размеров квартирки суненовой и ничего больше не важно. Есть лишь Сунен, его боль, и, кажется, труп на дне моря любви к Джихуну. Все просто.