за кадром

С Юнги трудно. Оно и понятно, конечно. В смысле, Чимин предполагал, что будет нелегко, но насколько — оставалось за кадром. С Юнги всегда так — за кадром. Чувства, спонтанные всплески эмоций, слова невысказанные. За кадром. Чимин так больше не может. Старается, правда. Делится наболевшим с Тэхёном, рассказывает вкратце о всяком. Подробно не получается. Язык будто прилипает к небу, немеет, в горле сохнет и встаёт тяжёлый свинцовый ком. Всему есть диагноз — за кадром. Чимин хочет нормальные отношения, а не вот это все. Чтобы целоваться на последнем ряду в зале кинотеатра, на последнем сеансе самого скучного фильма на свете. Чтобы гнать от себя ревность при мысли о возможных конкурентах. Чтобы кормить друг друга в кафе и краснеть, когда окружающие обратят на них внимание. Чтобы было похоже на первую настоящую любовь с этим её сливочным ароматом и неловким держанием за руки. С Юнги не получается в любовь. С Юнги получается тихонько сидеть в студии, желательно ничем себя не выдавая — голосом, дыханием, возней, пришпиленным взглядом в сутулую спину. Отключив все признаки жизни. Чимин привыкает, правда. Честное слово. И прячет красный галстучек на шее. С Юнги все получается тихо. Тихушно. Тайно. Встречаться, будто случайно сталкиваться губами. Заниматься сексом. Последнее особенно. Всегда впотьмах, всегда за кадром. Нет, не подумайте, Чимину нравится. В отсутствии видимости острее чувствуются прикосновения, влажные поцелуи, трение, скольжение пота. От пальцев Юнги — гипсовых, сухущих, фортепианных, кожа просто пылает. Чимину очень нравится Юнги. А вот нравится ли Юнги Чимин снова остаётся за кадром. Лишь однажды проскальзывает тонкий намёк на неравнодушие. Чимин тогда ужасно устаёт, невыносимо, двигаться вообще не хочется, только лежать на влажных, пропахших сигаретным дымом сбитых простынях, дав мыслям свободу, а телу, мозгу, глазам — отдых. Так сильно, что эгоизм чётко даёт понять — сегодня мы не уйдём. Не сдвинемся. Ни за что — и точка. Пусть вызывает эвакуатор. Нам не стыдно. Чимин тогда так и говорит — в своей излюбленной манере пай-мальчика, естественно: — Не гони меня, пожалуйста. У меня нет сил даже подняться. И Юнги — вот оно, то самое, о чём нельзя упоминать, то, что всегда спрятано закулисье, но о существовании чего Чимин знает не по догадкам — задумчиво смотрит на него и кивает. Вовсе он не гонит. С чего бы. Чимин ему не мешает. Чимин умеет вести себя тихо. Тихушно. Тайно. Подыгрывает зачем-то. Юнги его об этом не просит. Просто он так привык. Привычка, она же вторая натура. Характер такой. Спокойный, неброский, вечно простуженный. Это тексты у него взрывные, горючие, как жидкость, пылающие, как гриф гитары. Это на сцене он может казаться каким угодно, только не бледно-поганочным, а в жизни сталкиваешься с (порой) жестокими реалиями. Юнги говорит: — Можешь остаться. И всю ночь пишет, пишет, и слушает музыку. Чимин засыпает, свернувшись на липких простынях. Во сне перекатывается на бок и подкладывает под щеку руку. Ему нужно что-то обнимать, чтобы сны были крепче. Юнги накрывает его тёплым мягким одеялом до локотка и долго, уставившись, курит в приоткрытую форточку. Густые чёрные облака тянутся и уплывают неизвестно куда, как тянутся и уплывают неизвестно куда его мысли. Юнги не говорит о чувствах. Нахрена о них вообще говорить. Всё же и так понятно. Образ Чимина в его голове приводит весомый аргумент: «пока ты не скажешь, я не узнаю». Юнги смотрит на себя в зеркало, и зеркальная гладь с точностью до миллиметра повторяет каждую деталь в комнате: осунувшееся скуластое лицо, чёрные мешки под глазами, шкаф, кровать и Чимина на ней. Юнги в отражении влюблён по уши. Юнги в отражении хмурится и тонкой струйкой выдыхает дым. За ночь получается написать не больше ста слов. — Дерьмо, а не вдохновение, — говорит он через неделю, когда Намджун, попивая пиво, интересуется, как там дела. — Попробуй взять выходной. Съезди в деревню, порыбачь, слазий на крышу посреди ночи, несильно наебнись. Прокрастинация должна помочь, а иначе я не знаю. — Дерьмо, а не прокрастинация. — В обобщении тебе по-прежнему нет равных. Попробуй поделиться с тем мальчиком. — С каким мальчиком? — Ну, тем, которого трахаешь, — Намджун говорит об этом в вульгарной манере, намерено пытаясь задеть, оскорбить в лучших чувствах. Всплеск эмоций, выброс адреналина, драка — так решаются проблемы. Так они всегда решались. Юнги отщипывает из блюдца горсть арахиса, отправляет в рот и запивает намджуновым пивом. Встаёт и задвигает под стойку высокий табурет. В конце концов, в его интересах увеличить пространство для маневра. Стянув ненаглядную кожаную куртку, он отдаёт её барменше с просьбой поберечь до тех пор, пока всё не кончится. Намджун хмыкает и следует его примеру. Юнги скалится: — Чтоб ты знал, мы трахаем друг друга по очереди. Намджун гогочет: — Строго по очереди? И Юнги лаконично жмёт плечами: — Не знаю, как он, а я точный подсчёт не веду. Намджун раззадорено смеётся, качая головой, и сразу после этого начинается драка. Чимин видится с Тэхёном каждую неделю и не по разу. Они дружат с самого детства, все-все-все друг другу рассказывают, но с недавнего времени у Тэхёна есть тайна. Чимин нутром чует. Тайна носит косую смоляную чёлку, местами пирсинг и в его присутствии старательно прикидывается частью среднестатистического убранства. Чимин спрашивает: — Это что ещё за хрень? — Это Чонгук. Он немного того. Эмо. Чимин не знал, что эмо ещё существуют. Что это вообще такое — эмо — он даже не догадывается, только глаза округляет, когда Тэхён рассказывает, что содрал Чонгука с карниза, когда тот пытался покончить с собой. Чонгук объяснил это тем, что его никто не любит, и согласился, когда Тэхён бескорыстно предложил свою любовь. Бред какой-то. — Бред какой-то, — ошалело озвучивает Чимин и предлагает Тэхёну избавиться от парня как можно быстрее. Хирургически или как-то ещё, при большом желании гуманно. — А ты не пробовал менее болезненно покинуть мир? Не прыгать с крыши, а, не знаю, наглотаться снотворного? Чонгук хмурит из-под капюшона свои мужественные надбровные дуги и отчеканивает: — Не круто. То есть, в его понимании, расплющиться об асфальт со стороны более эффектно. Ну-ну. — В следующий раз попробую с моста. Тэхён возмущённо вздыхает: — Эй, мы же договорились! — О чем вы договорились? — Сходить на три свидания, прежде чем я сдам Чонгука в психиатрию. — А что, его родители не могут сделать это прямо сейчас? Вопрос повисает в воздухе, Тэхён усиленно не смотрит на Чимина, в то время как тот воинственно отвоевывает у Чонгука спокойную жизнь своего лучшего друга. В какой-то момент он доходит до точки кипения и подрывается на ноги, намереваясь если не навалять ему за все хорошее, то по крайней мере попробовать. — Пошли выйдем. Чонгук мрачно кивает и идёт за ним в коридор, а Тэхён растеряно провожает их взглядом, с перепуга колупая коленки. Брошенный щенок, ей-богу. — Слушай, ты… — гневно начинает Чимин, но Чонгук в один миг прижимает ко рту палец, отрезая даже намёк на уважение старших, и весь обращается в шепот. — Прежде чем ты что-то скажешь, это была не совсем удачная попытка паркура. Я сделал это на спор, потому что долгое время практиковал трюк в зале и думал, что условия идеально подходят. Тэхён все понял неправильно. Я скажу ему правду на первом же свидании, и если он пошлёт меня, то так тому и быть, но не лишай меня возможности узнать его. Чимин недоуменно рассматривает чужое лицо по меньшей мере минуту, прежде чем понимает, что теперь-то Чонгук более чем адекватный. Не притворяется и не играет. Даже интонация в голосе поменялась. Серьёзно, что вообще не так с этими парнями? Почему нельзя сказать обо всём сразу? Нелепая ситуация их знакомства с поразительной легкостью встаёт перед глазами. Вот Тэхён поднимается пешком на третий этаж, как раз когда Чонгук сигает через окно соседнего дома и неудачно приземляется на карниз, вцепляясь в него в последнюю секунду, тем самым избегая болезненного падения. Вот Тэхён кидается к нему, помогая забраться на лестничный пролёт, добела стискивает его руки и с неподдельной тревогой в глазах спрашивает, в порядке ли он. Всё ли с ним хорошо. Нигде не ударился. А когда получает утвердительный кивок, спрашивает, почему тот пытался это сделать. Имея в виду свести счёты с жизнью. И Чонгук вместо того чтобы честно сознаться, что облажался, продолжает лажать ещё больше. Чем дальше в лес, как говорится. Чимин фыркает. Всё ещё полный бред, но хотя бы отдаёт немного романтикой. Он легонько толкает Чонгука плечом: — Сейчас он думает, что ты недалёкий, но могу поклясться, вменяемый ты понравишься ему больше. Чонгук отвечает сияющей улыбкой. Конфликт исчерпан. Вот бы с закадровым текстом Юнги было также просто. Но там всё глухо, как за закрывшейся дверью в студию: рассеивается призрачными тенями тусклый оранжевый свет лава-лампы, мигает разноцветными огнями клавиатура. Горит монитор. Демо-версия последнего написанного через силу трека прокручивается двадцать шесть раз подряд. Чимин прокрадывается нашкодившим ребёнком, смотрит исподлобья на содранные костяшки; выступающие сухожилия бледных музыкальных рук будят внутри целый оркестр демонов, готовых пуститься во все тяжкие от одного только движения чужих пальцев. Голос Юнги скрежещет на шестьдесят сигарет в день: — Останешься? На скуле запекшаяся кровь. Фингал будет здоровый, недельный. Чимин хочет скорее распаковать его из одежды, чтобы рассмотреть остальные следы. Фиолетовые, синие, гуашевые. Конечно, останется. Его аж колотит, как хочется прижать Юнги к себе. Вмять в кожу, переплестись конечностями и скреститься. Вылепить из двоих новый вид. Поэтому, когда Юнги прогибается и, закатив глаза, коротко, но чувственно стонет, Чимин запоздало спрашивает, понимая, что момент ни разу не подходящий: — Я тебе хоть немножко нравлюсь? И вскрикивает, потому что Юнги сжимает его член, заставляя забыть обо всем на свете и сосредоточиться на другом. Чимин не злится. Правда. Он уже знает, как это работает, поэтому тихонько смеётся и заключает Юнги в отвратительные потные объятия. Маленькая искусная месть, акт откровенного неповиновения. Юнги не отталкивает, лишь едва ощутимо мажет губами по ключице. Щекочет дыханием кожу. Чимин думает: ладно уж. Так тому и быть. Думает: люблю его обожаю. Вот-вот рёбра треснут, и целая свора бабочек прорвётся наружу. Юнги думает так же. Мы узнаем об этом по закадровому тексту.