Когда закончится война

«12 мая 1944…

      Лежу с открытыми глазами и никак не могу уснуть. В голове, словно рой пчел, мельтешат разные мысли. Я думаю обо всем сразу: о Кате и о том, что ее по вине Генки беспричинно обвинили в убийстве немца, о том, что произошло вчера ночью и о том, что теперь делать дальше.       Перебираю в памяти события прошлой ночи. Вспоминаю, как я пробирался тогда по улице Листеневки к краю села. И вот уже воспоминания захватили меня с головой, и я словно заново переживаю прошедшее. Вот я крадусь вдоль домов, то и дело вздрагивая и оглядываясь по сторонам. Мне все время кажется, что немцы меня заметили. Но село пустынно. Все спят.       При мрачном лунном свете почти на ощупь продвигаюсь вперед между домами. Если это письмо действительно пришло бабе Нюте, и если в нем действительно написано то, что говорит мне Катя, значит дело плохо.       За последние несколько дней произошло слишком много всего. Я даже не успел понять, кто эта странная девочка и откуда вообще она взялась, как тут же стало не до этого. В Листеневку снова пожаловали немцы. А ведь их не было здесь уже полтора года!.. Тогда все думали, что их отогнали достаточно далеко. Но фашисты вернулись. Что им тут, медом намазано? Село вообще, считай, вымерло. Привести их сюда могла только серьезная причина. Неужели они всерьез собираются разбить отряд советских партизан?       Так или иначе, я это сегодня узнаю. Недолго думая, я все-таки решился на эту опасную вылазку. И до сих пор не уверен в том, что у меня получится. В любом случае, другого варианта у меня нет. Если дела обстоят так, как я думаю, придется самому идти в лес и снова искать партизан.       И вот тот заветный дом уже близко. Немцы заняли несколько крайних изб, которые пустуют еще с зимы. Даже отсюда я вижу, как в окошке мерцает беспокойный огонек, слышу пьяные голоса. И даже чувствую терпкий и чуть сладковатый табачный дым. Подхожу к дому вплотную и присаживаюсь на корточки, почти полностью скрывшись в кустах под окном.       Внутри, очевидно, идет буйная пьянка. До меня доносятся обрывки фраз на немецком, звон бутылок и какие-то стукающие звуки. Иногда все это дополняется радостными вскриками.       Сижу, притаившись. На ум невольно приходит мысль о новой знакомой. Странная она какая-то. Наплела мне с три короба сказок… Но, как ни странно, я поверил. Она не похожа на ненормальную. Ведет себя дерзко и грубо, но мне почему-то кажется, что она совсем не такая, какой себя преподносит. Внутри она все равно другая. Я это по ее глазам вижу. Диковатая она, конечно, но не злая. Скорее, потерянная.       А ведь это наверно страшно оказаться черт знает где, да еще в другом году. Я ясно вижу, что она очень хочет вернуться назад. Но у нее почему-то не получается. И я хочу ей помочь, только не знаю, как.       Мое внимание вдруг привлекает длинная фигура, которая осторожно идет вдоль домов к тому самому месту, в котором притаился я. Все посторонние мысли сразу же вылетают из головы. И я уже не могу думать ни о чем, кроме этой фигуры. Несмотря на то, что ночь довольно холодная, мне становится жарко. Рубашка от пота стала мокрая, и теперь неприятно прилипает к спине. Пригибаю голову, полностью скрывшись за кустом, и украдкой продолжаю наблюдать за этой фигурой.       Вот она подходит ко мне почти вплотную, и я вижу перед собой Генку. Рыжая гусеница (как метко его окрестила острая на язык Катя) робко проходит мимо меня и стучит в дверь. Парень то и дело вздрагивает и передергивает плечами, то ли от холода, то ли, что более вероятно, от страха. На стук дверь распахивается, заставляя Генку нервно подпрыгнуть на месте от неожиданности. На пороге я вижу того косого немца, который является главным среди немцев.       — Пришел? — вместо приветствия громко спрашивает фриц.       — Герр, потише! — прикладывает палец к губам парень и жестом показывает, что хочет пройти.       Немец морщится, но отступает в сторону, пропуская ночного гостя в дом.       Дверь хлопает, закрываясь, а я вздыхаю с облегчением. Меня не заметили.       Задерживаю дыхание, прислушиваясь к звукам, доносящимся из дома. К моему счастью, они прошли как раз в комнату, под окнами которой я сидел. Какое-то время я слышу удивленные и какие-то слишком веселые возгласы. Потом наступает тишина. Наверно, Косой призвал всех к порядку.       — Говори, — доносится до меня все тот же каркающий голос. Несколько секунд я слышу только скрип половиц. Вероятнее всего, это Генка переступает с ноги на ногу. Представляю его среди фашистов: такой жалкий, испуганный, с дрожащими руками и бегающими маленькими глазками… От отвращения меня передергивает.       — Вы меня просили придти… Зачем? — мямлит он. Никак не может собрать слова в кучу и высказать ясную мысль. Пусть и не совсем умную, как чаще всего у него случается, но хотя бы понятную для восприятия.       — Мы не просим, — снова перебивает его кто-то. — Мы только приказ!       — Прошу прощения, герр, — тут же понижает голос Генка. — По вашему приказу я здесь…       Невольно я тут же подаюсь вперед, не пропуская ни одного слова. Зачем же понадобилась немцам эта гусеница?       — Что ты знать о той девочке… Кате?       — Я? Да о ней вообще никто ничего не знает… Вот я вам могу рассказать об одном парне, он тот еще хитрец…       Сжимаю зубы, понимая, что Генка имеет в виду меня.       — Не тяни время, — грубо торопит его главный. — Мы ясно сказать, о ком тебе говорить.       До меня доносится судорожный вздох. Генка снова переводит дух и начинает говорить:       — Да не было ее тут никогда… Но она как будто Белинских знает. Я видел ее вместе с Тихоном. Она, кажется, у них живет…       — И все? Я скоро разочаруюсь в тебе. Мало, мало ты знать…       — Я правда не знаю ничего больше, — уже еле лопочет Генка. –Я же узнал, у кого она живет…       — Donnerwetter! — кричит в бешенстве немец, и что-то тяжелое опускается на подоконник. Скорее всего, он ударил по нему кулаком.       Тишина. Все молчат, а Генка, как я с легкостью могу предположить, даже боится дышать. Снова чувствую неприятный табачный дым. Кто-то курит трубку.       Наконец, немец прерывает молчание.       — Идти назад. Август тьебя проводить!       Вновь раздаются шаги, и из дома выходят две фигуры. Генка спускается по ступенькам, оглядывается на сопровождающего его немца и робко предлагает:       — Дальше я сам, спасибо…       Немец рыжего не понял. Наоборот, он еще ближе подошел к Генке и схватил его за локоть.       Даже отсюда я могу видеть, как напрягся парень. Глаза от ужаса расширены, и рыжие волосы топорщатся в разные стороны, как наэлектризованные.       — Идти! — хрипло командует Август, толкая Генку вперед. Рыжий спотыкается и делает несколько быстрых шагов, чтобы не упасть. Наблюдаю за ними из своего куста и молюсь, чтобы меня не заметили.       Немец выпускает рыжего из рук, и лезет ладонью к себе в карман. И тут с Генкой случается что-то невероятное. Он подпрыгивает на месте, словно ужаленный, с хрипом выдыхает и кидается на своего провожатого. Немец от неожиданности отступает на шаг назад и спотыкается обо что-то, валяющееся на земле. Тем временем Генка толкает его обеими ладонями в грудь, помогая таким образом ему упасть, а сам сразу же отскакивает в сторону.       Немец ужасно пьян, поэтому даже легкого толчка хватило бы, чтобы его повалить. Фриц с кряхтением заваливается назад и тяжело падает на землю, ударяясь головой о сложенные в стопку полена. Его рука откидывается в сторону, и из нее выпадает кисет с табаком. С замиранием сердца гляжу на недвижимого фашиста, пока не понимаю, что он мертв. Генкин толчок оказался для немца смертельным. Генка стоит над ним и смотрит на немца неожиданно большими от ужаса глазами. Как я понимаю, парень подумал, что фашист хочет его пристрелить, жутко перепугался и неосознанно хотел выбить оружие из его рук. Но вместо этого он, кажется, сам убил врага.       Рыжий стоит так буквально пару секунд. Потом начинает пятиться. И вот он уже убегает со всех ног в сторону своего дома.       Ну что ж. Мне тут тоже делать больше нечего.       Встаю и на полусогнутых ногах перебегаю к соседнему дому и прячусь за ним. Потом стремительно сворачиваю налево и бегу на другую сторону улицы, ближе к собственному дому.       Когда я уже почти достиг своего окна, сзади меня раздаются крики и звуки толкотни. Но я уже далеко. Забегаю в дом и закрываю за собой дверь, чутко прислушиваясь к звукам.       Теперь тишину разрезает выстрел. Он раздался поблизости от нашего дома, в противоположной стороне от штаба немцев. Мое сердце замирает на секунду, а потом начинает колотиться быстро-быстро, словно пулеметная очередь.       Что означает этот выстрел? Что вообще происходит этой ночью?.. И почему Катя так заинтересовала немцев? Вопросы без ответов, а размышлять на эту тему просто нет сил.       Через какое-то время все стихает. Но почти тут же я слышу новые шаги. Кто-то бежит к нашему дому, создавая на своем пути много шума.       Замираю и задерживаю дыхание, чтобы понять, откуда доносится топот. И тут же слышу, что шаги затихли под окнами Катиной спальни.       Приоткрываю дверь и заглядываю внутрь. Действительно. Это всего лишь Катя переваливается в комнату через окно.       Ничего особенного. Я уже привык…       И снова мои мысли вертятся уже вокруг Кати. Надо же, до чего проницательная девчонка! Все поняла, сразу. И теперь от меня уж точно не отстанет, а все мои попытки переубедить ее не увенчались успехом. Она слишком упрямая.       Не могу сейчас вспомнить, что я почувствовал, когда увидел ее в первый раз. Это было что-то среднее между удивлением и полной растерянностью… Порой мне кажется, что ею движет только лишь какое-то детское наивное любопытство. Но теперь мне кажется, что за этим стоит что-то другое. Что и говорить, странная она.»